Часть 1
18 августа 2022 г., 19:08
Стояла жара, полдень и месяц май. А Тома стоял на коленях на песке. Песок кололся, но это была меньшая из проблем.
– Полагаю, придется отрубить тебе руку.
Человек склонил голову к плечу, на нем было белоснежное кимоно, в руках он держал свернутый веер и этим веером указывал на Тому. Томе казалось, что кончик веера упирается ему в переносицу, хотя между ним и человеком было по меньшей мере метра полтора.
Сначала на крики служанки прибежала управляющая, затем стража (странный порядок). Поднялся гомон, а потом из дома вышел он, – этот человек – и все стихли.
– Да, господин, – стражник, державший поставленного на колени Тому, потянулся к ножнам.
Селестия, я любил свою руку, – Тома втянул голову в плечи.
Он всего лишь хотел сорвать во дворе яблок, успел укусить одно – оно оказалось кислым.
– Или не придется, – веер описал в воздухе дугу, человек – господин – приложил расширенный конец пластины к подбородку. – Как ты думаешь?
Риторический вопрос повис в воздухе, рука стражника тоже повисла; вместе с ней висела судьба Томы (он оказался в подвешенном состоянии), который задержал дыхание. Господин цокнул языком, уронив все разом:
– А ты вовсе не думаешь, верно? Хотя я предлагаю милость, – веер приоткрылся, – при тебе ни бумаг, ни грамот. Ты не получил разрешение у Кандзе, но покинул Рито, забрался сюда, напугал служанку, перенес оружие через порог Ясиро. За это сегун казнит тебя, а я предлагаю лишь отрубить руку.
Он поразмыслил, а потом словно пришел к значительному выводу:
– Я даже могу отрубить обе. И это все равно будет милостью, ты так не считаешь?
Тома так не считал, но молча разглядывал то песок между своих коленей, то длинные полы запылившегося кимоно.
То свои руки. Тома пошевелил напоследок пальцами, а господин заявил:
– Так или иначе обе твои руки теперь принадлежат мне. Назови свое имя.
Господин усмехнулся. Смешок скатился Томе за шиворот и показался холодным.
– Тома.
Господин цокнул, шорох одежд приблизился. В затянувшемся молчании Тома поднял голову.
– Меня зовут Аято. А это, – Аято показал на стражника, – Мигун.
Тома кивнул, не вполне сознавая, что кара миновала.
– Ты будешь помогать Кику. Из-за тебя она разлила целую кадку мыльной воды и испачкала седзи. Ты согласен, что убрать за собой будет справедливо?
Тома снова кивнул. Аято приказывал прибраться, для уборки нужны были руки, и Тома назвал бы справедливым что угодно, если руки останутся при нем.
***
Из кислых яблок в поместье Камисато делали сладкую пастилу. Тома складывал яблоки в корзины, корзины складывал в подсобные помещения, а улыбки пытался сложить в извинения перед Кику. Та маялась, отводила глаза, но вскоре простила. Она звала Тому «Томо» и с укором тянула последнюю гласную, когда тот делал что-то не так. Седзи Тома отмыл, не порвав рисовой бумаги, потом он отмыл полы во всем поместье, потом яблоки. – От тебя есть толк, – сказал Аято, когда Тома на цыпочках зашел в соседнюю комнату, чтобы вынести футоны на просушку. Свет наполнял дом, так что его, Аято, тень было видно. – Вам меня похвалили, господин Аято? – Мне на тебя не пожаловались. Аято был засранцем, но Тома думал, что ему простительно. Он не выходил из своего кабинета, часто оставлял принесенный под дверь обед нетронутым, а когда Тома смотрел на Аято вблизи, то становилось понятно, что тот спит мало и неспокойно.***
Тома не был пленником, хотя покидать поместье ему негласно запрещалось, с Томой все были милы, хотя он еще чувствовал себя чужаком, господин угрожал Томе при первой встрече, но теперь взгляд на запылившееся кимоно (Тома потом стирал его и не раз) снизу вверх казался таким далеким: – Господин Камисато добрый, – они с Кику снимали белье с натянутых за домом веревок. – Он бы не стал тебя калечить. Тома кивнул, встряхнув одеяло. Он молчал, хотя думал, что это везение, а не доброта. Аято так было удобно. Он вообще был неоднозначным человеком: пугающим и комичным. Однажды через открытое седзе Тома видел, как тот проносит палочки мимо рта. А потом – другое, когда Томе доверили не только уносить поднос, но еще и приносить его: – Господин, управляющая спрашивала, когда в вашем кабинете можно убраться. – Но там убирались вчера. – На столе, господин Аято. Морщина разрезала его лоб. Тома стоял перед ним с подносом. Они оба смотрели на заваленный стол. Тома хотел бы думать «на заваленный исключительно бумагами», но на самом краю лежала сухая завязанная в узел травинка, и Тома подозревал, что это не последний сюрприз. – На столе, – подытожил Аято. – Я не могу. – Но господин… – Я не хочу. Тома приготовился вздохнуть. Иногда Аято был и ребенком… – Там кадастровые планы Наруками, составленные недавно и требующие проверки. … и взрослым одновременно. Тома успел подумать эту мысль, прежде чем Аято снова качнул маятник: – И я не могу их найти. Тома вздохнул, плечи опустились, а посуда на подносе зазвенела. Может, Аято и правда не стал бы его калечить.***
– Шагай, – скомандовала Кику. И Тома пошагал. Он шел аккуратно, переступая с одной дощечки на другую, на каждой дощечке полагалось постоять, ровно распределив вес. До этого они резали, а потом варили. Потом выливали сваренное на длинную мелкую сеть. Кику сняла верхнюю раму и резко перевернула сетку на выстланную полотенцами дорожку. Сверху они сложили плотные дощечки. Теперь Тома шагал. За его прогулкой наблюдала госпожа Аяка. Она стояла на крыльце. С ней Тома успел сойтись, они много разговаривали. О Мондштадте, огромной статуе, сережках, созвездиях, вине и нарядах. – У тебя такое сосредоточенное лицо, Тома. – Мне страшно, госпожа Аяка. Кику бывает безжалостна, – Тома переступил на другую дощечку. Кику насупилась, а Аяка подняла веер ко рту. День был ясным. Ветер – южным, он нес море и цветущую дыню. И Аято, отодвинувшего седзи и положившего локти на низкий стол. Тома поймал его взгляд, когда встал на предпоследнюю доску. Он чуть не упал, взмахнул руками и закачался, как бамбук. Аято улыбнулся, это сделало его лицо очень юным. – Братец, ты закончил? – Аяка заметила направление взгляда Томы и спустилась с крыльца. Между братом и сестрой были покровительственно-нежные отношения, но Тома так и не понял, кто кому покровительствует, хотя, казалось бы, однозначно – Инадзума была патриархальной страной. – День слишком хорош. – Мы шумели? – Тома спрыгнул с дощечки, хотя достаточно было шагнуть, настил не был высоким. – Простите, господин. – Мне нравится, как вы шумите, – Аято покачал головой. Под его рукавами была толща бумаг, он вытянул кисть, чтобы убрать волосы с лица, и Тома увидел у локтя чернильное пятно. Аято был таким человечным, умаявшимся, что Тома проникся. Аяка обернулась, она увидела в его лице что-то, что заставило ее вновь подняться на крыльцо и дойти до открытого седзи. Створки сомкнулись за ее спиной. Она что-то тихо говорила, но Тома больше не мог ее видеть. Слышать тоже не полагалось. За его спиной громко прокашлялась Кику. – Томо, твое любопытство невежливо. Тома сконфузился, а потом нарочно рассмеялся – он давно заметил, что людям нравился его смех.***
В Инадзуму Тома прибыл даже без вещевого мешка – оказалось, что спасшимся на плоту в шторм не положен билет с багажом. Кику говорила, что он голодранец, Фурута, что он голь, а Тома восклицал: на мне же есть штаны! Штаны и правда на нем были, но, как заметила Кику, штаны тоже были камисатские. – Неужели господин может потребовать штаны назад? Кику вела плечом и сжимала губы, чтобы не расплыться в откровенном веселье. Этот разговор случился, когда Тома прожил в поместье три месяца: пришел он, когда стояла сакура, а обсуждение штанов случилось, когда отцветала гортензия. К зиме Тома, словно назло, разжился скарбом. Он начал с красивого гребня, который был нужен лишь затем, что был красив, а закончил плотными, широкими простынями, которыми можно было удобно запеленать футон. У лавочника в городе он выторговал шкатулку на замке. Она нравилась Томе перспективой хранения чего-то памятного и ценного. – Ты скучаешь по Мондштадту? – госпожа однажды спросила его об этом. Был промозглый вечер, который перетекал в промозглую ночь. – Не по Мондштадту, – Тома считал себя тем, кто скучает по людям, а не по местам. Аяка ничего не сказала, вынула шпильку из прически и торжественно положила ее Томе на ладонь. – Памятный подарок, – госпожа покраснела. – Если ты когда-нибудь решишь вернуться домой. Так что первым, что Тома сложил в шкатулку, была шпилька. Ее венчала крупная жемчужина с затертыми прорезями узора, это было красивое украшение, оно связывало родину Томы с домом, в котором он жил теперь. Через несколько лет Аяка призналась: в прошлом ей казалось, что Тома уйдет так же легко и внезапно, как появился. Тома сказал: ну что вы госпожа? Он подумал, что уже тогда мысленно звал Мондштадт родиной, а поместье – домом, но не замечал этого.***
Тома легко сходился с людьми. Это знали все, но Аято первый заметил по-настоящему. – Ты знаешь того продавца фруктов? – Аято кинул Томе копье, он спрашивал, намекая на обмен последними новостями, который состоялся у него на глазах. – Вы ведь тоже его знаете, господин. Аято покачал головой. – Лишь его имя. Я слышал, как ты говорил с ним о его сыновьях. – Я определенно с ним знаком, – Тома рассмеялся, перебрасывая копье из руки в руку и крутясь на месте. – А с кем ты еще знаком? Тома остановился и пожевал губы. – Со всеми продавцами в городе, к которым меня отправляла Фурута, с некоторыми в гильдии на Рито, с деревенскими, с чайным домом, с лесничим Тиндзю… – Я понял, Тома, – Аято с раздражением, не относящимся к разговору, посмотрел на копье в своих руках. Тома знал, что господин предпочитает другое оружие. – Приступим. После тренировки они сидели на ступенях. Кику вынесла кувшин воды и напомнила Томе, что Фурута приказала помочь убрать кухню. – У Томы другое дело, – сказал Аято, поднимаясь на ноги со смесью сосредоточенности и вызова на лице. – Вечером меня не будет. Ужинает только сестра. Кику растерянно заскребла пустой кувшин. Аято никогда не вмешивался в домоуправление, Аяка еще могла, но господин – никогда. – Но, господин, Фурута приказала… – А теперь приказываю я, – Аято обернулся, и Томе стало не по себе. Он думал, каково же Кику, которая поспешно поклонилась и убежала в дом. Аято тут же улыбнулся – его суровость оказалась наигранной. Он посмотрел на Тому: – Ты пойдешь в город и передашь кое-что от меня. Слово в слово, Тома. Тома кивнул. Вершились перемены. – Потом можешь поболтать о сыновьях. О дочерях, – Аято махнул рукой. – Ты нравишься людям. И я это использую. Аято поднялся мимо него в дом. Тома удержался от дерзости, хотя ему хотелось спросить: а вам я нравлюсь? Но он, разумеется, промолчал. Омылся, переоделся. Ужасно нервничал, спускаясь по ступеням в лесу и прокручивая в голове сообщение. Вечером Аято не было дома, поэтому Тома по обыкновению всех домашних оставил (на той самой бумаге, которую они с Кику однажды варили) записку:Я все сделал, господин. У меня получилось понравиться.
Первую из 175.***
Он нашел ее снова, когда помогал Аято убраться на столе. Тот сказал выбросить, но Тома не смог – сильные духом люди тоже бывают сентиментальны. С того дня обязанности Томы значительно расширялись, менялись плавно, но неуклонно, как до этого происходило сближение со всеми домашними, с прислугой, с Аято, с его сестрой. Поэтому Тома сохранил карточку. Убрал в шкатулку, не предполагая, как легко однажды сделанное превратится в привычку.***
В ящике стола для вас дозревают мандарины.
Это был хороший новый год. Хороший – потому что все остались дома, а гости не приехали из-за непогоды. Они сидели сначала с домашними, затем – лишь втроем. Тома рассказал, как празднуют новый год в Мондштадте, а Аято, толком не поев, выпил саке и уснул, резко навалившись взвизгнувшей Аяке на плечо.Я вынес цветок во двор, ему нужно солнце. Вы тоже редко бываете на улице, господин!
Тогда Аято было тяжело справиться с накопившимися делами, а стоило разобраться с работой, заболела Аяка. Она лежала после лихорадки и слабо улыбалась историям Томы. Аято сидел с ними до глубокой ночи, подавая сестре воду. Через два дня он тоже заболел.
Ваша одежда в гостевой комнате. Я разложил ее на пастели. постели
Передал все Еинари.
Втроем они запустили фейерверк. Аято отдал ему рецепт.Фурута уезжает на свадьбу к племяннице в воскресенье. Но даже в ее отсутствие вам не о чем беспокоиться.
– Как ты справляешься? – Аято спросил это после двух дней отсутствия главной управляющей. – Хорошо, – Тома поставил поднос и почесал затылок. – Вы опять не поели. Аято вымученно пожал плечами. Тома вздохнул. Его рука (сама) погладила Аято по шее. Тот ничего не сказал, поэтому Тома далеко не сразу в ужасе уставился на свою ладонь.В чайной сказали, что готовы подождать жалование. Кику тоже останется.
Тогда эта записка попалась на глаза. Она лежала на столе уже больше двух недель. Аято в ту ночь разрешил (просил) уйти, как будто Тома оставался с Камисато только потому, что ему не разрешали отставку, и как будто Тома и впрямь мог его бросить, когда все пошло под откос.Конси ответил «нет», но я снова пойду к нему завтра вечером.
– Посиди со мной. Тома вздрогнул. В комнате было темно, за столом – пусто. Он не сразу заметил Аято, который вышел через седзи и сел, свесив ноги во двор.Господин, óни передает вам привет, я дал ему написать для вас на этой карточке. Ха-ха! Это весело! Только это моя карточка, а не Томы, так что я все зачеркнул. Привет! Ты мой второй друг по переписке, а?! Ну наверное. Это же не переписка, ведь ты все равно не ответишь. Ну и что!
***
Кику поедет на рынок в среду, скажи, если хочешь что-то, кроме обыкновенных закупок.
– Господин, ванна готова. Аято лежал щекой на согнутом локте и с закрытыми глазами. Он не спал, отбивал пером по чернильнице. Тома прочистил горло, но Аято внимания не обратил. – Господин. – Не хочу вставать. – Аято, – Тома понизил голос. – Вода остывает. – Не хочу. Тома вздохнул. Аято перестал стучать и полушутя поинтересовался: – Отнесешь меня? Аято позволял себе капризничать только при нем. Даже с Аякой он не вел себя так, хотя они были близки. Для нее Аято оставался сильным, он и для Томы оставался, но как-то иначе, как будто говорил: буду, но завтра. Тому это трогало, поэтому он сказал: – Отнесу. Аято открыл глаза и выгнул бровь. Жест получился не таким выразительным, потому что Аято явно клонило в сон. – Тебе меня не поднять. Это была слишком бесхитростная провокация. Провокация-из-последних-сил. – Позволишь? Аято кивнул, удивив и себя, и Тому.***
Аяка скучает по тебе. Я тоже скучаю.
Стон скатился за шиворот и оказался горячим. Тома зацепился пальцами за бедро, притиснув Аято ближе. Тот жег дыханием его шею, шаря ладонями по плечам. Они знали, как это с женщиной, но не как это друг с другом. – Давай хотя бы сядем, – Аято отстранился рывком и укоризненно посмотрел на Тому, как будто это была его вина: то, что Аято прижимал его к стене и не мог справиться с тем, чтобы стоять прямо. Вместо предложенного Тома лег, потянул Аято рядом и робко завел ладони под распахнутые полы. Аято усмехнулся: до того Тома все еще был не уверен, что его не оттолкнут. – Ты и с барышнями так медлишь? – Ты не барышня. – То-то же, – Аято толкнул Тому в плечо, уложил под себя, припадая ко рту губами. Аято был тверд, его белая кожа – отзывчивой, а лицо – когда Тома погладил под коленом и подтянул то выше – он сделал трогательное. Правда тут же поторопил, вскинувшись и нажав свободной ногой под поясницей. И Тома послушался, как и всегда.
***
– Не терплю эту хитрованку, – Аято поморщился. Они провели весь день под палящим солнцем, присутствуя на церемонии в храме, и ужасно устали. – Вы с ней похожи, поэтому и не терпите друг друга, – легкомысленно обронил Тома, за что тут же поплатился. Аято отодвинулся от него на самый край футона, делая вид, что ему срочно нужно поправить потухшие палочки благовоний. – Следи за языком, – голос у Аято стал, как у капризного ребенка. – Но это правда, – Тома рассмеялся. – Она умна и хитра, она манипулирует в своих интересах, властная натура. Думаю, она может быть жестока, хотя ее лицо подобно лепестку сакуры. Аято неверяще на него уставился: – Подобно лепестку сакуры? Ты наслушался стихов? Остальная часть его, видимо, не смутила. – Взял у госпожи сборник хайку, – поддержал шутку Тома. – Аяка такого не держит. – Как это? Вы бы видели ее мондштадские романы, даже я покраснел, потому что иллюстрации… Аято лег на спину и закрыл ладонями лицо, отказываясь продолжать разговор. Он отнял руку, когда Тома потянулся к нему, чтобы раздраженно шлепнуть того по кисти. Тома скуксился, а Аято засмеялся после паузы, в которую оба слушали громких цикад. – Значит, мы с Мико похожи? – Да, – на этот раз Тома ответил неуверенно – все же ссориться не хотелось. – Значит, мое лицо подобно лепестку сакуры? – Аято ехидничал. Тома широко улыбнулся. Аято пытался его смутить, но это сам Аято всегда смущался искренности, а не наоборот. – Подобно, – Тома убрал от лица Аято его же руки и деликатно положил обе кисти по бокам от головы. – Да, я отлично это вижу. – Такого не говорят мужчинам, – Аято позволил, не пошевелился, хотя с его лица не пропало ироничное выражение. – Ага. Большое упущение, – доброе веселье точно так же не покинуло Тому, который уронил голову, чтобы прижаться губами к бледной шее. Аято пах собой, мылом и был соленым на вкус. Аято ничего не ответил, мягко отстранился, чтобы потушить лампу и уже в темноте нашарить пояс Томиной юкаты. В следующем месяце Аято уехал на две недели, в его отсутствие сакура в саду цвела особенно хорошо. Тома написал:Сегодня (в четверг) вы будто бы были дома.
***
Они больше не помещались в шкатулку. Тома перевязал записки нитками и спрятал в бельевой мешок. Но карточек было слишком много. Он поделился этим с Итто, разумеется, не выдавая подробностей: – И в чем дело, друг? – Их слишком много. Итто захохотал, сложив руки на животе. Пожал плечами. Тома попытался защититься: – Они сами по себе не стоят и моры, но имеют личное значение. – Выбрось, – огорошил его Итто, – значение все равно тут. Он ткнул Тому в грудь.***
Подтверждение нашло Тому быстро. Они сидели вдвоем глубокой ночью. Аято вспоминал далекий новый год и то, как Аяка заколола Томе волосы. – Ты был уморительным. – Ну конечно. – Ты и впрямь ей позволил. – Я же люблю Аяку. Тома помолчал. – Я и тебя люблю. Аято растерянно замолк, веселье даже не успело уйти из изгиба его рта. Конечно, Аято знал об этом. Как Тома не мог не знать, что любим. Хотя Аято никогда не говорил. Молчание затянулось и в этот раз. – Ты же знаешь, – Аято подпер кулаком щеку, делая вид, что облечение чувств в слова несущественно. – Да, но я хотел бы… – Тома оборвал себя. – А написать ты сможешь? – И поставить инициалы? – Зачем? Аято сжал губы, развернулся к столу и выудил карточку, на которой было написано:У поставщика не осталось фиалковых дынь.
Аято перевернул ее, склонился, окунув кисть в чернильницу, и Тома подумал, что, возможно, он в самом деле выбросит их все. Записки не помещались в шкатулку, и пора было снова варить бумагу. Да, Тома выбросит все. Аято отложил кисть и отвернул записку от Томы, потряс, чтобы высушить чернила. (Все, кроме этой).
