Та, кто обнимет

      Комок в горле не давал черноволосой девушке вымолвить слова поддержки. Но даже если бы горло не горело от количества выпитого кофе, вряд-ли её затуманенный гневом мозг выдал бы дельные слова. Девушка только и могла, что тянуться руками к ней и крепко обнимать свою девушку. Хоть это не вызывало отвращения у её крошки. Она не знала, честно, она не знала, что говорят люди после этого. Они, те, кто любят, говорят слова о добре всего мира, что примет их любыми. Мужчины, говорят они, не поголовно изверги, готовые посягнуть на твоё тело. Тебе... просто не повезло.       От этих слов она брызжет ядом, что заставляет её родственников и родных её девушки качать головами. Кто-то даже думает, что после этого потерпевшая перейдёт на сторону натуралок, ибо лесбиянки — это ошибка природы. Они созданы для мужчин, для детей, но не для кого-либо ещё. Но почему мужчины сами же потом на жертву смотрят с отвращением, словно это жертва оскорбила их достоинство? Девушка шепчет, как это гадко-гадко-гадко.       И, о боже мой, Хлоя не смогла бы выдать эту херню о справедливости, которую даже пятилетка не сочтёт правдой. Миру плевать на твои хотелки — мир просто смеётся над тобой. И плевать он хотел, что ты вышла на улицу в длинных джинсах, в безвкусном вырвиглазном свитере, в кепке с надписью о диснеевской мышке. Её девушка всё равно виновата... даже в полиции сказали: «Сами виноваты, надо было выбрать парня и жить с ним, а вы отличились. Конечно же, мужчина обязан был вас, скажем так, просветить, кто вы в самом деле». Это было неприемлемо. Не будь они в участке, полном этих с оружием, она бы разъяснила по-своему всё это.       Но... кто бы особо послушал её? — Трейси... я рядом, сладкая моя.       Хлоя просто обнимает свою возлюбленную, что тянется к ней, тянется, ибо так хотелось тактильной ласки, не воспоминаний о том дне. Не знать, не помнить тех взглядов, этого голоса. Та, в свою очередь, утыкается носом ей в грудь, и всё шепчет то, что горело в сердце, вся та гнилостная боль. Синие волосы, покрашенные под стать её работе нянькой, смешались с простыми черными волосами возлюбленной. Их это немного, но смогло рассмешить. Брюнетка не умеет толком говорить красивые речи... не смогла бы научить этому мама под башмаком отца, и сам отец, с тупым взглядом, смотрящий вечно в телевизор. Но она очень этому старается, ведь хочет сделать кого-то в этой жизни счастливым. Не себя, так её.       Попытки. Только это и есть у них. Трейси несколько отстраняется, только чтобы хрипло прошептать, находясь одной ногой на грани истерики. Прошла неделя тогда. — Я так хотела увидеть тебя тогда. Я... я... Я хотела забыть об мужчинах... о том, как они пахнут, и что... говорят.       Трейси чуть ли не надрывно целует, словно пытается перебить этот вкус чужих губ, толстых, пропахших сигаретами и алкоголем. Перебить вкус унижения, шёпота, того, что её сделают нормальной. Всего этого, что она ненавидела в мужчинах. И Хлоя пытается быть нежной, не переходить ту черту, за которую одна из них видит дыру ада. То, что они строили вместе, их маленький уютный замок, нужно было выстраивать по кубикам. И никто не будет говорить об их потерях. Мир будет говорить, что они получили по заслугам, мужчины говорят о том, что они падшие. Слёзы капают с их лица, слишком горькие.       Они просто любят друг друга и потому виновны. — Я хотела... чтобы ты снова прижала меня к своей груди. Чтобы ты не исчезала... пожалуйста!       Хлоя снова и снова шепчет: — Не исчезну. Никогда!