День, который не придёт

И каждый день начинался одинаково. Открывая глаза, я понимал, что сегодня будет точно таким же, как вчера. Вчера подобно позавчера, а позавчера отнюдь похоже на то, что было неделей раньше. Менялась только погода и люди вокруг меня. Всю жизнь я руководствуюсь принципом: «дело не в тебе, а в человеке, что рядом». И каждый человек, которого я встречал на своем жизненном пути, задавался одним лишь вопросом: «Для чего я есть?». Моя история началась с далекого 1945 года. То самое время разрухи и траура. Штурм Берлина, окончившийся победой русскими над нацистской Германией, был ровно тогда, когда мне исполнялось десять лет. Отца своего я в лицо не знал. Лишь в далеких воспоминаниях, что казались мне отголосками забытых снов, мелькал его томный бархатный голос. «Адам, не вздумай даже швырять этот камень! Возьми лучше эту рогатку» или: «Как ты смеешь так открыто наблюдать за соседскими девчонками? Спрячься лучше за дерево, не хочу слушать выговор от их родителей!». С сорокового по сорок пятый годы мой город был оккупирован немецкими солдатами. И мой отец попал в плен. Конечно, многих пленников во время оккупации Бельгии выпустили в сорок пятом году с освобождением страны. Но с тех пор моего отца и след простыл. Мёртв он или нет я и сейчас не знаю. Моя мать не славилась душевной добротой, присущей моему отцу. Она была медсестрой. Жизнь её сложилась не сладко. По её рассказам, детство она совершенно не помнила. Её папаша был тираном, а мачеха его очередным развлечением, сменяющаяся другой женщиной почти каждые два года. Таким образом, численность детей от её единственного кровного родственника превысила пятерых, из которых знала она только одного. Габриэл. В будущем он стал мне дядей, готовым прийти на помощь в любой момент. Отец его очень не любил: в отличие от мужа сестры, заядлого карьериста, тот был своим в доску игроком. Азарт словно наполнял его, заменял лейкоциты в крови. Пару раз он как-то пытался научить и меня играть в техасский холдем, но у него ничего не вышло. Когда мой отец попал в плен немецких войск, мать моя не растерялась, и вырастила достойного наследника, с тихим характером и любовью к зоне комфорта. Если отец позволял мне делать всякие пакости (он просил лишь делать их незаметно!), называя это детской наивностью, то мать отчаянно пыталась воспитать во мне настоящего мужчину. И теперь вот он я. Неуравновешенный парень с комплексом маленького пениса и любовью к материнской юбке. Ну, таким я был примерно до семидесятых. Девушки обходили меня стороной, принимая за чудика, а одноразовым (как я стал называть их позже) друзьям было со мной скучно и неинтересно. Так я и рос, в забытой Богом деревеньке под Лимбургом (провинция округа Хасселт). Позже я уехал в Лондон, являющийся на момент моего двадцати двухлетия городом мечты. О, эти виды с мостовых, история и контингент заставляли мое сердце трепыхаться в восхищении этим местом. Английский я знал отнюдь хорошо, благодаря одному приезжему врачу из больницы, где работала моя мать. И, прожив в Лондоне три с лишним года, я великолепно разговаривал на нём, обращаясь с языком как искусный боец с рапирой. За этот промежуток времени я встретил свою первую любовь: Барбару, актрису бурлеска в одном из театров на окраине столицы. 1954 год. Утро выдалось не в сласть знойным. Жара прожигала тело изнутри, заставляя кровь бурлить, а мозг работать со скоростью улитки. Сочащееся сквозь занавески комнаты солнце обожгло щёку Адама, заставляя его проснуться. Веки его поднялись не сразу. Томный вздох, недовольное бурчание, минутное ворочание в утренней постели. И лишь потом, лениво, нехотя открылись веки. Первое, что привлекло его внимание — это капающая вода с потолочного плинтуса над шкафом. Капли катились по дверце, собираясь на полу в скромную лужицу. Адам не спешил бить тревогу. Он привстал на локти, пытаясь сфокусировать взгляд на источнике проблемы. Сереющий потолок с отстающей штукатуркой добавил ему стимула подняться с кровати. — Лайла, опять! — хрипя воскликнул Адам, потирая глаз. Женщина ворвалась в комнату почти моментально. Это была домашнего вида дама, с собранными в чепчик волосами и попачканном сером сарафане. Она часто напоминала Адаму русский самовар. Типичная хранительница семейного очага с мягким, как говорил Адам, «круглым» характером. Всех людей он делил на те или иные геометрические фигуры. Круг — самая простая форма из них. У неё нет углов, стыков, только стабильное движение в сторону. Он относил к ней людей не имеющих целей, не хотящих развиваться и двигаться дальше своей зоны комфорта. Она также напоминала ему выпечку, уже остывшую, пресную, но все равно мягкую, с запахом уюта и дома. Поэтому Лайла, истинная деревенская простушка, подходила под это обозначение как никто другой. Адам и сам причислял себя к «круглым» людям, но некоторые моменты в его жизни заставляли его задуматься: какой же фигуре всё-таки принадлежит его характер. Лайла сразу обратила внимание на источник беспокойства Адама. В этом доме это происходило с частотой в пару дней. Прошедший вчера дождь скопился под крышей, и теперь постепенно проникал в помещение. — Господи! — прошипела Лайла, наступив в лужу у шкафа. — Так и знала, что лучше этому комоду будет в том углу! — Не комод, а шифоньер. — сказал Адам, медленно поднимающийся с постели. Лайла махнула на него рукой. Женщина уперла руки в бока, рассматривая проблемный участок под потолком. К Лайле Адам попал почти случайно. Когда он приехал в Лондон, то сначала снимал и делил затхлую квартиру с неизвестным ему человеком, который крайне любил побаловать себя алкоголем. В районе, где жил парень, еще не успевшем оправиться после Второй мировой, обитал только деклассированный контингент. Хулиганы, пропащие алкоголики, падшие дамы. Были и обычные люди, но их жизнь сводилась к выживанию. Однажды, на его счастье, в лавку куда Адам устроился в первую же неделю своего пребывания в Лондоне, зашла Лайла. Изначально он увидел её со стороны скандальной женщины, пытающейся выбить у него скидку на овощную корзину. Но потом они разговорились, и как-то так вышло, что домой она приволокла его как бездомного щенка. Мужа у неё не было, как и детей, поэтому Адам был чем-то вроде дорогостоящего удовольствия для бездетной матери. Жил он у неё, конечно, не за бесплатно. За мужскую руку в доме. Починить, исправить, отремонтировать — стало его призванием. Она часто пихала его и своим подружкам. То дверца шкафа отвалилась, то еще что-то. И каждая из них, являясь такой же одинокой женщиной в зрелом возрасте, пыталась откормить парня до состояния нестояния. Он был тем самым «сыном подруги», внимание которого всеми силами старались привлечь оставшиеся без мужского внимания дамы. Адам сел на край кровати, набросив на плечи одеяло. Каштановые волосы лежали так, словно во время сна его лизнула в макушку корова. Увидев это, Лайла улыбнулась. — Уже обед, а ты все спишь! — сказала женщина, удаляясь из комнаты. — Я там таких лепёшек наготовила, пальцы свои съешь! — вернулась она уже с ведром в руках. — Шкаф отодвинь, а под воду поставь бадью. С этими словами она ушла на кухню, откуда тянулся приятный запах свежей выпечки. Принюхавшись, Адам встал с постели, взял скопившуюся груду вещей на стуле и нашёл там чистые вещи. Остальные он скинул на край кровати. Лайла обычно забирала его вещи на стирку, поэтому он оставлял их у себя в комнате, пока те томились в ожидании женских, трудом намозоленных, рук. С кряхтением он сдвинул шкаф так, что вода теперь падала на пол, он поставил под направление капель ведро. «Пойдет», — подумал он, потирая заспанные глаза. На кухне его и впрямь ждали лепёшки. В глиняном графине было молоко, и в глубокой плошке посреди кухонного стола лежали яблоки. В углу стоял кувшин с водой и жестяной таз. Ополоснув лицо, Адам взглянул на себя в зеркало. Из отражения на него смотрел молодой парень с зелёными глазами и густыми бровями. На его голове был ураган из волос, на лице под глазами разбросаны несколько родинок. Тело его было худощавым, а макушкой он доставал до края напольного потрескавшегося в некоторых местах зеркала. Адам был высоким, и своим видом, не шибко амбициозным мужчиной. Свесив через плечо кожаную сумку и схватив со стола одно яблоко, он вылетел из дома. Вслед послышались возмущения Лайлы: — Хоть раз бы нормально позавтракал, дубень! И так вон, кости да кожа! Ой, горе моё, горе… Они стихли, как только Адам приблизился к центральным улочкам города. Узкие, где-то украшенные арматурой полуразрушенных домов. В воздухе витал запах асфальта после дождя, смешиваясь с ещё одним приторным запахом, исходящим из различных магазинов и лавок. Гудели автомобили, шумели люди и изредка попадающиеся уличные музыканты. С неба нещадно палило солнце, обжигая кожу. Вскоре показалась фруктовая лавка. Она была за углом центральной улицы, когда та перетекала в более узкий проулок. Машины сюда не заезжали, тут часто одетые в форму студенты близнаходящегося Лондонского университета. В том числе и девушки, чьё внимание Адам старался отчаянно не привлекать. Он приехал в Лондон в надежде когда-нибудь поступить в престижное учебное заведение. И этот университет манил его больше всего. Он одно из немногих зданий, которые хорошо сохранились после Второй мировой. Некоторые СМИ утверждаюли, что Адольф Гитлер просто собирался использовать его в качестве штаб-квартиры в Лондоне. Адам забежал в лавку, звякнув весящим над дверью колокольчиком. За стойкой сразу появилось недовольное лицо мистера Барнса, грубого мужчины с бросающимся в глаза ожогом на правой скуле. Мистер Барнс получил его во время войны, когда в соседнем от его дома оказалась бомба, ставшая причиной возгорания его жилища. Семьи у него нет, а теперь и гнезда. Адаму было жаль Барнса. — Доброе утро, мистер Барнс! — воскликнул Адам, забегая за стойку и натягивая на себя фартук. — Я же просил вчера тебя провести выбраковку на складе. — грозно сказал мужчина, падая на стул. — Иди теперь туда, запрись и нюхай! Адам виновато поджал губы. Каждые три дня они проводили выбраковку, убирали с полок давнишние фрукты и овощи. Обычно этим занимался хозяин лавки, но вчера он попросил заняться этим Адама, что совершенно вылетело из головы парня. — Простите, мистер Барнс. — сказал Адам, вытаскивая из подсобки ящик моркови. — Я совсем забыл об этом… — Забыл! Иногда и я забываю, что ты тут работаешь! — укоризненно произнес мужчина. — До вечера лавка на тебе. Мне нужно наладить дела с поставщиками, вчера они привезли нам, чёрт её дери, едва живую рукколу. А этот продукт не из дешёвых, мать его! Поеду и запихаю им его… — Я вас понял, мистер Барнс. — с едва заметной улыбкой ответил Адам, выкладывая овощи на деревянный прилавок. — Не беспокойтесь, всё будет в порядке. Барнс презрительно посмотрел на парня, после чего оставил фартук в подсобке и вышел из магазина, напоследок кинув Адаму еще один взгляд исподлобья. Мистер Барнс имел скверный грубый характер и не менее жесткий темперамент. Он был одним из тех, кто ставил принципы выше всего остального. Он презирал алкоголь, но сам дымил табаком, как паровоз. От него всегда пахло сигаретным дымом и потом, мешающимся с дешёвой туалетной водой. Экономил он на всем, на чем можно было и нельзя сэкономить. Адам томно вздохнул, отставляя ящик в сторону и садясь на скрипящий стул в углу стойки. За стоящим у стены шкафом он заметил свежую газету, по всему видимому, оставленную хозяином лавки. Развернув её, Адам зевнул, пробегаясь глазами по страницам и фотографиям. Вчера восстановили краеведческий музей, его реконструкцию спонсировал один известный архитектор Лондона и все жители ему несказанно были благодарны, ведь «история — начало и конец всего живого!». Сегодня один из министров выступил с крайне абсурдным предложением, но его Адам прочитать не смог — страница на его месте была прожжена. Кажется, Барнсу мнение министра тоже пришлось не по вкусу и он решил, что лучше на его месте будет сигаретный пепел. Далее шло расписание постановок в театре, среди которых Адам заметил нечто привлекательное и для него необычное: бурлеск. Дом мадам Бон-Бон, один из сохранившихся домов бурлеска после войны, еженедельно устраивал грандиозные шоу. Однако, попасть на них было крайне трудно: мадам Бон-Бон лично отбирала посетителей среди поступающих заявок, боясь проникновения журналистов. У двери звякнул колокольчик. В магазине появилась женщина. Нет, девушка. Изящная, ухоженная девушка, от которой пахло ванилью и ещё чем-то приторно сладким. На её плечи водопадом спадали светлые пряди, слегка потрепанные в некоторых местах. Голову украшал обвязанный ободком красный платок, сама она была одета в модного вида костюм из юбки-карандаша и короткого обтягивающего кардигана, такого же кровь из носа алого тона. Стуча каблуками своих элегантных туфель, она подошла к прилавку, рассматривая ценники на стендах с фруктами и ягодами. Адам вскочил с места, как обожжённый. Вежливо приветствуя девушку, он старался не пялиться на её кукольное выразительное лицо: на пухлые губы, сложенные бантиком, на тонкие изящные брови и вздернутый нос. Адам почувствовал, как на щеках жаром разливается багровый румянец. Одной рукой он пригладил волосы. — Дайте мне пожалуйста двести грамм черники, — девушка указала на ягоду обтянутой кружевной тканью ручкой, — три апельсина и… На вишню скидка еще действительна? Даже её голос был шелковистым, тонким, уверенным, что непременно вводило Адама в приятный ступор. Перед ней он чувствовал себя нелепо, обличенный в этот гадкий фартук. — Действительна. — ответил парень, взвешивая чернику. — Желаете? Он снял с прилавка гроздь вишни, протянув девушке на пробу. Та мило улыбнулась, взяв ягоду из его рук. Кружево скользнуло по ладони Адама, словно оставляя невидимый, но ощутимый след. — Давайте и вишню, килограмм. — улыбнулась девушка, прожевав одну из ягод с грозди. — Погода сегодня жаркая, на улицу без шляпки выйти — самоубийство. — произнесла она, пока Адам взвешивал и фасовал по картонным пакетикам её покупку. — Помнится мне, такого давно не было в Лондоне… Как вас зовут? — Адам. — ответил парень, слегка обескураженный интересом посетительницы. — У вас необычный акцент, Адам, — призналась та, осветив магазин дружелюбной улыбкой, — откуда вы? — Оу.А… Из Бельгии, Лимбург. Ну, близ того… С вас шесть шиллингов. — ответил Адам, протягивая девушке пакет. — Ну и цены сейчас! — воскликнула та, пересчитывая деньги в руках. — Да, сейчас сладости и ягоды недешёвое удовольствие. — усмехнулся он. — Особенно здесь, в Лондоне. Я всё детство провел в забытой Богом деревеньке, где всё это можно было вырастить за домом. А тут… — Скучаете по дому? — Бывает, очень скучаю. Однако жить здесь, в Лондоне, моя давнишняя мечта. Ещё бы в университет поступить, образование получить, тогда-то я точно вернусь в Лимбург героем для своей родни! Девушка хихикнула. — Я живу неподалёку отсюда, — начала снова она, — на Гудж-стрит, прямо над книжным магазином. Если надумаете прогуляться после работы, я буду там. Адам вновь покраснел. И, стараясь преодолеть это смущение, неловко улыбнулся, протягивая девушке сдачу. — Меня зовут Барбара. — представилась она. — До встречи, Адам! И Барбара скрылась в дверях лавки. Звон колокольчика раздался в ушах Адама гулким шумом. Он сел на стул, чувствуя, как сердце пытается выпрыгнуть из его груди. Он приложил руку ко лбу и пытался воспроизвести в голове её тонкий зеленый взгляд, скромную улыбку. Адам не сразу отреагировал на нового пришедшего покупателя, завлеченный мыслями о предстоящей встрече. *** Когда в магазине снова появился мистер Барнс, Адам быстро поздоровался с ним, повесил фартук на крючок в подсобке и пулей вылетел из лавки. Время было семь часов вечера. Жара уже почти не ощущалась, оставаясь в воздухе отдушиной. Приятный ветер обдувал тело, забираясь под одежду. Адам спешно шёл в сторону Гудж-стрит, предвкушая вновь увидеть загадочную и такую притягательную Барбару. Остановившись у витрины одного из магазинов, он посмотрел на себя, стараясь привести в порядок снова растрепавшиеся волосы. Заправив выбившийся хвост рубашки в штаны и поправив воротник, он двинулся дальше. Вскоре показалась вывеска книжного магазина, пестреющая на фоне серого проулка. Там еще горел свет и изредка мелькали люди, среди которых он заметил желанную фигуру. Барбара стояла у книжной полки, вертя в руках очерк с пёстрой обложкой. Одета она была не менее элегантно, чем утром. Струящаяся по ногам юбка пастельного цвета платья, опоясанного широкой атласной лентой, широкая белая шляпа, украшенная цветком. Всё в ней было для Адама олицетворением женской красоты и изящности. Он зашёл в магазин, нерешительно направляясь к Барбаре. При виде Адама, девушка скромно улыбнулась. — А вот и вы! — воскликнула девушка. — Я уж думала, вы не придёте. Скажите, Адам, вы любите читать? Адам точно не знал, как ему ответить на этот вопрос. Конечно, книги дома были. Но совсем старые, потрепанные, иногда Габриэл и привозил какие-то новые издания из города, но те мало интересовали его племянника. Мать изредка пыталась привить любовь Адама к книгам, но тот читал их без особой страсти, скорее относясь к этому как к надобному. Читая, он узнавал что-то новое и развивал грамотность речи, но любви к этому точно не питал. В Лондоне же ему на руки стали попадаться интересные очерки и мемуары, позволяющие ему углубиться в историю города. Он изучал учебники, справочники и словари. Художественная литература была для него бессмыслицей. И книга, что вертела Барбара в руках, выглядела как очередной смазливый роман. — Я…Не читаю романы. — честно признался Адам, неловко скривив губы. — Как жаль. — наигранно опечалилась Барбара, возвращая книгу на своё место. — А ведь романы учат людей жизни. — она направилась к выходу из книжного магазинчика, и Адам вежливо открыл перед ней дверь, пропуская её вперёд. — Многие думают, что роман — просто история о любви. Но ведь это нечто гораздо большее! Это целая жизнь, её уклоны и рок, предостережения и факты. Читая роман, ты проживаешь ещё одну жизнь или её моменты, и в следующий раз твой мозг уже начинает воспринимать какие-то достижения и ошибки иначе. Ты начинаешь задумываться о правильности действий, о своём отношении к людям… Что если, прямо за углом тебя ждет любовь всей твоей жизни? Они вышли на тротуар Гудж-стрит. Автомобилей становилось постепенно меньше и меньше, суетные горожане сменились прогуливающимися парами и мамашами с колясками. Стало легче дышать: дневная духота уходила вместе с солнцем, однако для уличных фонарей было пока слишком рано. Барбара взяла Адама под руку. Казалось, для неё все нормы и морали слегка размытее, чем для парня. Разговоры её были беспечны и бессмысленны, однако Адаму это безмерно нравилось. Иногда он украдкой поглядывал на неё, представляя, как касается этой фарфоровой кожи, шелковистых волос. Барбара восхищала его. Заставляло нечто внутри него трепетно реагировать на каждое её движение, на каждое слово. Однако Адам прекрасно понимал, что Барбара и он совершенно разных полей ягоды: она — воплощение изящества и женственности, и он — оборванец из деревни, работающий за копейки в овощной лавке. Они шли по темнеющим улочкам города, разговаривая обо всем и ни о чем одновременно. Постепенно, неловкость и смущение Адама ушли, осталось только наслаждение вечером и беседой с приятной девушкой. Он смеялся над её шутками, она восхищалась его смелостью решения приехать сюда, говорила о том, как хорошо он владеет английским и его работе. Барбара оказалась на полтора года старше Адама, однако, в течение прогулки он совершенно не чувствовал этой разницы. Семья Барбары актёры театра. Отец режиссёр-постановщик, а мать безызвестная Лондонская актриса. Саму девушку растила бабушка, отношения с родителями были напряженные. Она отучилась в престижной школе, однако в университет решила не идти, из-за чего отношения с роднёй заострились ещё больше. — Где же ты работаешь? — спросил Адам, суя руки по карманам. — Я актриса в доме Бон-Бон. — сказала Барбара, смотря в округленные от удивления глаза собеседника. — Выступаю на сцене в шикарном костюме с пышными веерами! Ты обязательно должен это увидеть, как-нибудь. — Барбара замялась, в то время как Адам переваривал её слова. — Ты знаешь, многие относятся к бурлеску как к чему-то интимному, что не для всех глаз. Но так говорят лишь те, кто его не видел. Бурлеск — это ведь прежде всего искусство, танец… — Я и не собирался ни о чём таком думать, Барбара! — воскликнул Адам, широко улыбаясь. — Я только сегодня читал о доме Бон-Бон. Просто до этого я думал, что бурлеском в наше время уже почти никто не занимается. Ну.Война.Те да се дела… — Именно! — громко возразила девушка. — А ведь это так красиво! Война прошла, так почему бы не возобновить шоу? Госпожа Бон-Бон старается держать интригу, чтобы привлечь клиентов. А что если… А что если я поговорю с ней на счёт тебя? Ты ведь придёшь на шоу, Адам? — она схватила его за плечи, встряхнув, как тряпичную куклу. — Конечно! Конечно, я приду! — слова Адама почеркнул заливистый смех девушки. — Я уверен, ты великолепна на сцене. Щеки Барбары покрылись легким румянцем. Сумерки сгущались, на улицах зажглись фонари. Пора было возвращаться по домам. Сопроводив Барбару до книжного магазина и попрощавшись неловким, но нежным объятием, Адам направился к дому Лайлы. Улыбка не спадала с его лица, и женщина не могла не заметить это. На все её расспросы Адам старался отвечать кратко, без лишних подробностей. Он лёг на кровать, подложив руки под голову. Его глаза упёрлись в потолок. Он не стал ужинать и умываться перед сном: он был занят воспроизведением в голове её голоса. Его имени, слетающего с её губ. И когда у него это получалось, его лицо озарялось счастливой улыбкой.