Голубые розы

Вместо боли от расколотой души — ему становится трудно дышать. Его мать, покойная императрица рассказывала ему об этом, кашляя кровавыми нарциссами и примулой. Возвышенные не страдают от ханахаки — еще один пункт, который отличает их от простых смертных — но когда император кашляет за ним остается след из голубых лепестков. Когда он встречает её, она чуть позади своего брата, немногим старше её самой; на маленький шаг за чужой спиной, вне его глаз; она приветствует его идеально, с едва уловимой дрожью бледных и тонких рук — он улыбается про себя, все юные леди трепыхают до своего дебюта. Он приглашает её к себе, снимая свою перчатку, он касается её кожи, проверяя, и гибнет. Он утопает в тот момент, как приходит блаженная тишина, о которой он не вспоминал десятилетия; он увязает, когда впитывает в себя её образ: от светло-серебряных волос до голубых глаз, от родинки на шее до отблеска солнца в её серьгах, от цитрусового аромата духов до тёплого обеспокоенного голоса; он теряется, чувствуя, как его лёгкие сдавливает, потому что он не дышит, и — боги ему свидетели — как же сложно было отпустить эту руку. Он возвращается в мир, когда из его руки выдёргивают её, и герцог Пестерос не говорит ему ни слова, кроме как забирает свою сестру. Очень самонадеянно, очень невоспитанно, очень вызывающе — и он отпускает их, потому что чужие мысли возвращаются, оттесняя тишину; он склоняется над своим троном, горбится, чего не делал с семи лет, никогда не опуская спину, и кашляет. Бело-красные лепестки камелии смеются над ним, падая к красному ковру и улетая в тёмные углы. Ханахаки — не то, что может убить его, как Возвышенного, но может преследовать, пуская корни снизу-вверх, через горло в мозг. Целуя его разум с любовью лилий долин. Император не усмехается над собой, но он чувствует, как мир глумится над ним, над всем его существом, потому что: неужели, сейчас? С этим ребёнком? Когда он думает о Далии Пестерос, то думает, что хочет даровать ей луну. Тишина оплакивает его, не приходя нигде без девушки с упавшим солнцем и оттенками красного в жёлтых хризантемах. Он хочет выложить к её ногам нежно-белые орхидеи и насыщенно-красные цинии, когда она возвращается к нему, вновь и вновь, перешагивая стрелки циферблата, и неся за собою начало каждой новой весны. Она — волшебна. И изящна. И сказочна. И обаятельна. И мила. И красива. И невероятна. И чудесна. И изыскана. И грациозна. И добра. И нежна. И мягка. И дивна. И… Он воздвигает сад, полный гардений и акаций в её честь, никому не сообщая об этом и никогда не пуская никого внутрь. Он говорит своим детям, прислуге, врачу, другим Возвышенным, что проводит много времени в своём цветочном саду. Запах пыльцы преследует его наравне с медью, которую принято игнорировать. Герцогиня Блупорт поправляет кулон с засушенным букетом ирисов, и ничего не говорит ему; он знает, что она понимает его. Но понимать — не значит принимать. Поэтому герцог Пестерос — это метель в середине лета, что встречает его; он силён, но им движет праведный гнев, и там много ошибок, с которыми любой другой император мог бы взять и раздавить его. В конце концов, мятеж с крапинками измены короне — празднуют с казнью. Он не делает ни того, ни другого — ему нравится лицо буйного сопляка, потому что оно похоже на её; есть много причин не убивать герцога — и одновременно с этим так просто выдать его смерть за необходимую, если потребуется; участь всех Возвышенных — однако, он выбирает самую малодушную для любого другого правителя. Далия любит своего старшего брата по какой-то причине. И он склоняется, чтобы рассказать мальчишке, проткнутым собственным мечом, что ему позволяют дышать исключительно из-за чуда, что делит с ним одну кровь. Казалось, Хикан Пестерос близок к тому, чтобы стать первым Возвышенным в истории, способным убить одним взглядом. Император смеётся и кашляет, давая дымом пыльцы. Он отправляет с раненным герцогом мятую кроваво-синюю розу.