Случай

      Ночь. В тишине запиликала старая Нокиа, истерично вибрируя. Игорь сонно помотал головой, разлепляя веки. Рука, покоящаяся на чужом изгибе талии, медленно сползла вниз. Рыжая макушка тут же поднялась вверх, а её владелец тревожно вгляделся в темноту, разглядывая экран мобильника. Майор как можно быстрее соскочил с кровати, нервно вздохнув, и взял трубку.       — Фёдор Иваныч?       Голос был сиплым ото сна, а брови в недоумении нахмурены. В трубке что-то истошно прокричали. Взгляд Грома стал серьёзным, печальным. Так всегда было, когда наступал тот самый случай. Случай, когда он мог не вернуться домой, к своему маленькому гению.       — Понял вас. Скоро буду.       Отбросив телефон, мужчина быстро стал собираться. Сергей молча наблюдал за ним, вспоминая тот момент, когда они договорились каждый чёртов раз прощаться, как в последний, и проклиная его.       Уже на пороге Игорь обернулся. В глазах плескалась тревога, выливаясь наружу скупыми слезами. Разумовский всё понял. Вскочил, не запахивая полы длинного халата, кинулся в родные руки, защищавшие от других и даже самого себя. Пусть он и был против ненависти, но изо всех сил ненавидел громову работу. Она отнимала хорошее, добавляя шрамов на гладкой загорелой коже. Рыжие пряди щекотали щёку Игоря, впитывая в себя солёные слёзы.       — Игорь… Игорь! — хрипло шептал он. — Игорь, обещай.       Грубые руки гладили широкую ровную спину, успокаивая. Губы целовали макушку. Мягко приподняв голову Серёжи, он выцеловывал сладкие уста, что шептали нежности и просьбу. Всё перемешалось.       — Я не могу, Серёж. Тот самый случай. Но я вернусь. Не обещаю, но вернусь. Верь.       Руки всё лихорадочнее гладили, перебравшись на плечи, сбивая халат. Он не оставит рыжее чудо, не может. Конечно, он верит. Чужие руки крепко обнимали пояс Игоря.       — Игорь. Игорь, мой Игорь…       Сердце щемило от нежности и боли каждый раз, когда Разумовский судорожно шептал любимое имя.       — Серёжа. Серёж, я люблю тебя. Не забывай. — мягко попросил Гром.       Старая Нокиа разрывалась от новых звонков, впрочем, успешно проигнорированных. Но медлить больше было нельзя.       — Я вернусь, Се…       Он был заткнут больным, тягучим поцелуем. Слова излишни.       Уже через две минуты Гром бежал по ночному городу, оставляя позади тревожно стучавшее сердце.       Он лежал бледный, невероятно вытянувшийся в белом гробу, усыпанным белыми, чистыми розами. Брови свелись к переносице, волосы мягко обрамляли суровое лицо майора. Казалось, он уснул нечаянно. Но вот только коллега видел, как его застрелили. Глупый, никогда не носил бронежилет. Вот гроб опускают в землю, а Серёжу силой оттаскивают. Он цепляется за самый край, самый угол, пытаясь сдержать крик, и не может. Кричит, как раненый. Никто больше не придёт в восемь часов с работы, не обнимет, не поцелует так сладко и не скажет, что любит. Не с кем больше слушать старые пластинки на граммофоне, отшвыривая ноутбук. Распечатанные фотографии висят по всему дому, старая Нокиа больше не звонит, запах сигарет больше не разносится по балкону, а в доме больше не слышны слова, как молитва: «Лишь бы он вернулся, лишь бы он вернулся в восемь. Вернулся…»       Не вернётся.