Поздно

Марку тошно. Марку неимоверно тошно от жары на улице, от окружающих людей где-то там, далеко-далеко в восходящем настоящем, от липких мыслей и кричащей мамы из кухни об остывающем ужине. И женщина далеко не виновата в этом, ровно как и вышеперечисленное. Виноват только он, Марк Руднев, которому осталось пару дней. Наркотики — дело страшное и гиблое. Наверное, тупые подростки слышат об этом из раза в раз на школьных мероприятиях, читают на вывесках разбитых остановок и поглощают очередную нотации родителей. Вот только безразлично плюют на все меры предосторожности и глотают пятую таблетку экстази, из-за которой весь туалет загажен кровью вперемешку с желчью желудка и нехитрым обедом, приготовленным непонятной блеклой девушкой, вошедшей в жизнь Руднева совершенно ненароком, точно призраком обитая в голых шатких стенах. Он познакомился со знакомой незнакомкой ровно полтора года назад, и это единственное, что способен был обработать и вспомнить совершенно контуженный девятнадцатилетний мозг, в фарш размазанный по режущему стеклу постоянными приходами и галлюцинациями. Узнав бы молодые люди друг друга сейчас, юноша бы и не вспомнил о девушке через час, хотя, возможно, в настоящее время было бы слишком поздно. Уже поздно.

Всегда было, блять, поздно.

И сгущающиеся краски на арьерсцене слишком быстро стали чёрными.

Усталость от иссохшей серой жизни, навязчивое, необъяснимое ощущение отрешённости ото всех и такие смыкающие на шее общественные петли благоразумия тенью преследовали всегда. Никогда ещё Марку не удавалось бы перепрыгнуть через то оранжевое чувство мертвечины где-то в грудной клетке, не удавалось спрятаться от револьвера на подкорках сознания. Да он и не пытался, если честно. Ровная скука и изгибистая печаль — первый и единственный вдох только появившегося на свет мальчика в далеком прошлом. Прошлом, которого не было вовсе? Хрен знает. Это слово, этот термин зелёного цвета, заживо сгорал в атмосфере космоса, в который когда-то так хотелось попасть. Но Марк ничего не помнит: ни желаний, ни целей с обязанностями, — неизвестность скользит змеёй по артериям обрывками и кусками, которые парень пережёвывает, пережёвывает, пережёвывает и смывает к чёртовой матери в канализацию, вызывая преждевременно рвоту двумя пальцами. Ими бы глаза себе вырвать, но страх и слабость на столь редко трезвую голову — лучшие друзья. Друзья. Сколько боли в одном слове, потому что их облики стёрты в кровь, как и пальцы с ногтями. Закладок нет — нет друзей, нет похвалы от Серёги. А ведь Серёга обещал заменить весь ёбаный мир, обещал целовать по утрам и готовить крокодила на завтрак. «Стоп, сука, а это вообще было?» Мир принял облик порочного круга, циркулирующего вокруг мрачного утренника. На утреннике этом и лошади смеются, и приглашённые клоуны истерично орут, пробивая насквозь колени раскалённым ножом в попытках в шутку. Марк любит свою работу. «Блять, было или нет?» Нет. Не было. Как и не было Марка. Он как личность умер полтора года назад, познакомившись с кокаином и вступив с ним в серьёзные отношения. Правда иногда прослеживались измены с куда более сильными и властными пассиями: героин, мефедрон, МДМА и, естественно, альфа пвп. Последняя так вообще служит верной любовницей по сей день, является главной музой и поэтической утончённой фигурой в шёлковых снах. — Является только ёбаный Иисус, а искусство вечно! — захлёбываясь в горьких и таких, сука, жалких слезах, кричал юноша в агонии одинокого страха на всю крохотную коммуналку, что давно из приемлемого места стала притоном, пожирающим всех.

Буквально всех.

И Марк здесь один. На улице давно рассыпаются звёзды по синему небу и окна домов смиренно гаснут, а он сидит в кромешной темноте и мутным, бесконечно мёртвым взглядом карих глаз озирается по сторонам, наблюдая кривляющихся демонов в черте́ ада. Они — блядские воспоминания, изящно вальсирующие в мерцании пустоты; они — улыбки прежней компании и похвала матери; они — то искомое счастье, погибшее в пучине тупой прихоти. Руднев не пытается узнать, что случилось и почему болотные побитые стены теперь преображены в преисподнюю; Марк не пытается быть как таковым в общем-то. Нижние конечности брызжут резкой болью в судороге — парень молча, словно не замечая, флегматично поводит плечами; неспешно вытирает рукавом стекающую слюну по подбородку из открытого разодранного рта, в котором здоровых зубов ни черта не осталось, а передних два в принципе давно выбиты, чтобы сосать Серёге за дозу было удобнее. Нос печёт, кожа облазит. Мышцы более не работали, ничего больше, блять, не работало. Марк гниёт изнутри и тайком в сущем стыде заматывает бинтами кисти рук, на которых весь спектакль жизни остался самой настоящей гангреной. Марк потерял себя давно, так и не найдя в самом начале. Он не знает, что будет завтра и какого цвета будет подступающая к обожжённому горлу рвота; не знает, где достать теперь деньги, ведь друзья перестали отвечать на звонки и сообщения; и понятия не имеет, по-настоящему ли Иисус является. Он больше ничего не знает. А нет. Знает и помнит ту девушку, с которой познакомился полтора года назад. Её зовут Смерть. И на следующей неделе она перестанет быть такой незнакомой.