Michael Afton is in pain.

Сколько времени всё это продолжалось? Он уже не мог дать точного ответа. Тот то ли испарился в глубине его сознания, то ли ускользнул из-под рук в самый неподходящий момент, когда этот вопрос вообще задали, то ли… он просто не хочет вспоминать и сам. Его мозг будто бы понимает это и, как детскую травму, полностью блокирует ответ от него самого. Но ведь нельзя вечно прятаться от грядущего, верно? И выполнять План рано или поздно будет нужно. План, чтобы наконец избавиться от всего, что испортило ему жизнь. От всей боли, которая преследует его десятками лет. От всей вины, которую он несет за собой с детства, вместе с кровавыми пятнами на руках, чужими криками и постоянными кошмарами. И он наконец сможет избавиться от одного зловонного источника всех его проблем. От того, кто позволил случиться его рождению до всего того, что он умудряется делать даже сейчас. Наконец-таки, он сможет избавиться от Уильяма Афтона. Точнее… он верит в эту мысль. Верит в то, что план Генри действительно сработает и на этот раз он у м р е т. Какое хорошее слово, особенно если оно звучит в одном предложении с именем Уильям и с фамилией Афтон. Это сладкая мысль, чтобы думать о ней по ночам, когда просыпаешься от кошмара и твердишь себе под нос: «Я хочу, чтобы Уильям Афтон умер». Но это горькая мысль, когда ты вспоминаешь, что он твой отец. А ты — буквально повторение его лица. Не зря же именно поэтому Майкла так часто путали с ним. На улице, когда он ещё был подростком. Потом в пиццерии, когда он постепенно взрослел. После всего того, что Майкл сделал, он даже не чувствовал несправедливость в словах роботов, когда они принимали его за Уильяма и хотели получить свою месть. Всё это какое-то время казалось ничьей виной, кроме его собственной. Да, он винил себя, хотя какая-то часть его понимала, что это всё — он, не Майкл. Тот самый Уильям Афтон. От которого они и планируют избавиться. Но всё-таки… Может быть, он мог предотвратить? Может быть, он мог сделать что-то, сообщить кому-то в первый же раз, когда увидел мертвое лицо своей матери с открытым ртом, но больше не глядящими и не понимающими глазами. Если бы в тот момент он не испугался и не вскрикнул, если бы не слушал все угрозы и обратился в полицию. А может… Ему просто не стоило идти по той же самой, мать его, тропе?! Он остерегался идти по стопам своего отца всю жизнь и в итоге всё, что делал — это наступал прямо в них и шел по той же самой дорожке. На его руках оказалась кровь. Затем его попытались убить, воспользоваться. И затем его пытались убить ещё несколько раз… И теперь он сидит здесь. Здесь — Это душное помещение без выхода, но зато с двумя огромными вентиляциями по бокам. Сзади находились железные ящики, которые так удобно подпирали спину, когда становилось страшно и когда тебе нужно было сесть и не двигаться, не привлекать совершенно никакого внимания и не издавать ни звука. Прямо перед ним старый компьютер, в функции которого только и входит, что обновление систем. На столе некоторый беспорядок, но это уже настолько по родному, прямо как несколько лет назад, в других офисах, будто бы ничего и не меняется. Здесь лежат и бумаги с чем-то важным, и скомканные бумаги, и даже стаканчик с чем-то холодным, но отвратительным внутри. На железных стенах висят детские рисунки. Майкл точно не помнит, действительно ли это нарисовал ребенок или же он сам, в порывах снова оказаться малышом, в порыве достичь комфорта и притвориться, что всё хорошо. Единственный более-менее живой предмет в этом углу (не считая самого Майкла, да и он сам не очень-то живой) это небольшого роста медвежонок, который счастливо улыбается и частенько говорит какие-нибудь подбадривающие фразы. Не сказать, что они прямо-таки жизнерадостные и поднимают Майклу желание жить в несколько раз, но это единственное, что держит его в шаге от безумия. Этот маленький аниматроник со своим писклявым голосом и лапкой, приставленной к подбородку, когда он задумывается. Звук — В этом помещении действительно громкий. Здесь работает вентилятор, поскольку без него Майкл Афтон будет сожжен через несколько минут, ещё до запланированного момента, а это… нельзя допустить. Работает компьютер, что-то сканируя, сильно шумя при этом. И сам Майкл дышит. А когда он слышит приближение незваных гостей, всё это приходится выключать. И также нужно перестать дышать, буквально втянуть чутка воздуха и сидеть, пока шум в вентиляции и громкие «бум» по железу не пройдут. Когда такое происходит, Майкл чувствует, как его уже местами сожжённая фиолетовая кожа начинает слезать от жары, как он задыхается в этой душноте. Его глаза начинают слезиться, а мозг работать перестает практически полностью. Ему просто хочется наконец умереть. Но колокольчик звенит на заднем плане его мыслей, напоминая ему, и он точно знает — умирать нельзя. Поэтому не дышит, поэтому не позволяет поймать себя когтистым рукам и пасти с зубами. Он знает, что если умрет, то подведет Эмили и подведет себя. Он подведет их План, и шансов на его успешное выполнение останется совсем кроха — потому что и сейчас их не так много. Сидя здесь, без возможности позвать на помощь или почувствовать себя в безопасности хотя бы на секунду, он старается перенестись в более легкие времена. Он еле вспоминает, что такие вообще были, ведь его память начинает отказывать ему и совершенно не слушаться его желаний. Он забывает слова, он забывает события и имена, которые были… Он начинает забывать лица… Он уже почти не помнит, как выглядит его собственный младший брат. Эван. Он помнит его слёзы, его постоянно падающую на глаза челку, он помнит плюшевого Фредбера, который до сих пор хранится где-то в старой пыльной коробке «из-под воспоминаний». Он еле вспоминает его рубашку и то, приходится заодно вспомнить их собственный дом, а затем и шкаф. Его рубашка… Пф, она была глупой. Он даже сейчас хочет сказать это, но отмахивается от мысли. Младший брат был грустным, всю свою жизнь. Единственное, что Майкл не вспоминает — его глаза и его улыбку. Он никогда не видел своего младшего брата улыбающимся. Или… может… Хотелось бы надеяться, что он улыбался и радовался жизни, когда Майкл не был рядом. Он, сейчас сидящий здесь и тухнущий в своем собственном теле, просто надеется, что хотя бы искра жизни успела промелькнуть перед Эваном и порадовать его. Ему жаль, ладно? Ему невероятно жаль. Он готов бесконечно извиняться перед духом своего брата, он готов бесконечно извиняться в своих мыслях, ходить на могилку, носить цветы и разговаривать с ним в беспомощные времена… Но всего этого было недостаточно. Вес вины всё ещё висел на нем, как что-то настолько тяжелое, будто это никогда нельзя будет снять. Майкл поначалу боялся этого, он дрожал от мысли того, что каждую ночь его всё будет и будет преследовать воспоминание о том, как он берет на руки Эвана, поднимает его в воздух и кладет в пасть Фредберу — чтобы она защелкнулась на нем. Но теперь он не боится. И он не переборол свой страх. Он просто смирился с ним, как с чем-то… с чем-то каждодневным, возможно. Однако это не было смирение, как будто всё это стало чем-то нормальным, убийство, пусть и косвенное, и кошмары. Нет. Это было обратное. Майкл Афтон настолько привык к ненормальному и пугающему, и страшному, что теперь для него это было привычным, а не что-то другое. Если бы кто-то улыбнулся ему на улице — он бы ужаснулся. Он готов извиниться ещё раз. Может быть, сейчас оно сработает?.. …Извини. Я был идиотом, дураком. Я не знал, что я делал в тот момент. Я был настолько пойман в моменте кайфа, когда я всё ещё мог быть на вершине горы и говорить сверху, приказывать кому-то… Сейчас я ничего из того, чем был тогда. Я неуклюжий, я стесняюсь своего собственного тела, своего голоса, я буквальное ничтожество, что мир больше не должен видеть. Когда я выполню свою цель, и мы с Эмили достигнем конца этого ужаса, я приду к тебе, младший братик. Хорошо?.. … Не полегчало. Странно. Почему-то именно в этот раз надежды были выше, чем обычно. Но всё было таким же. Ужасным на вид. Его выворачивало при каждом взгляде вокруг. Он хотел беситься, разодрать все в клочья — разодрать СЕБЯ в клочья. Просто избавиться от своего тела. Может быть, он мог содрать весь скальп ногтями, но тогда он бы просто начал истекать кровью. Некоторая бессмертность никогда не давала ему преимущества. Только боль. Ужасную боль во всем теле. И душе… Наверное, если она ещё где-то существовала. Тупая боль, которая никуда не уберется. Она нашла здесь приют и отодрать её уже невозможно. Впрочем, это не то, что Майкл вообще пытается сделать. Он ведь уже смирился. Он уже живет с этой болью долгое время, и она стала как подруга, соседка по этажу. Если бы она не ранила так сильно порой, они бы даже могли стать лучшими друзьями. А пока что он дожидается, и пытается вспоминать дальше. Что было дальше? Смерть его сестры? Или, кажется, это было до смерти его брата?.. Черт, он уже и не вспомнит точно. Всё это смешалось в одну огромную вещь, которая болит, но которая напоминает о жизни и позволяет Майклу пробудиться от сонливости, не заснуть в этом чертовом месте и не помереть раньше времени. Смерть его сестры легла тенью на всю его семью, как и на него тоже. Кажется, он винил во всем Эвана и выплескивал на нем свою злость. Да, кажется… Тогда это точно было до этого, до его смерти. Тогда это была первая смерть. И Майкл Афтон на самом деле винил себя. Он должен был уследить, должен был пойти за Элизабет и не допустить того, чтобы она подошла к тому злосчастному аниматронику с милым ублюдским лицом. Ублюдский Уильям Афтон. Ведь он и построил эту машину. Да, он предупреждал Лиззи, но он сам был идиотом. Видите, у Майкла и его отца действительно много общего! Они оба были идиотами. А ещё Уильям был идиотом настолько, что не отключил этого аниматроника сразу же, как Элизабет проявила симпатию и интерес к нему. Он должен был понять, что она ослушается, ведь детское любопытство пройдет через все границы и стадии запрета. И тогда наступила её смерть. Как потом узнал уже подросший Майкл Афтон — смерть не до конца. Её душа всё ещё была жива. И он не знал, почему именно он направился спасать эту душу. У него был партнер, с которым они разговаривали день и ночь, смотрели фильмы, смеялись и просто отлично проводили время вместе. У него даже была работа до этого. Вдвоем, в одной небольшой квартирке, он и Джереми жили просто припеваючи. Почему он решил продать эту великолепную жизнь на заведение в подвале и спасение уже умершей сестры?.. Он не знает. Может, это было его стремление защитить семью и искупить свои прошлые грехи. Может, исправить то, что натворил отец и помочь Элизабет освободиться. А может, он уже тогда понимал, что нормальная спокойная жизнь — это просто не для него. Это не про него. Он не может быть главным героем романа, где всё хорошо. Его сестра и брат умерли, когда он был ребенком. Его мать умерла намного раньше от рук его собственного отца. А отец оказался психопатом-маньяком, организовавшим со своим лучшим другом пиццерию и потом начавший убивать прямо в ней. Что могло в жизни такого человека пойти правильно? Вообще ничего! Кажется, что те два или три спокойных года жизни с Джереми были чудом. Майкл навсегда будет помнить время, проведенное с ним. Да, он будет помнить… Пока воспоминания не рассыпятся у него в руках, а перед глазами не останется лишь последняя ссора, с которой Майкл и ушел в другую квартиру, а затем и на ту проклятую работу, где каждую ночь его приветствовала желтая ручная панель, так или иначе хотевшая будто бы убить его с каждой подсказкой. Это заведение потом станет причиной его постоянной боли в груди. Не только моральной, но и физической. Это пустующее заведение с трупами внутри, с запахом железа, сырости и пыли — оно ещё станет причиной его смерти. Точнее, момента, когда он ДОЛЖЕН БЫЛ умереть, но в итоге не умер. Длинная история чуть короче — в нём поселились аниматроники, их проклятые души, соединившиеся в одну. Они сделали в нем дыру и поселились где-то там, между кишок и желудка. Одной из этих проклятых душ была его сестра. Она обманула его и даже не пожалела об этом. Она никогда не сказала «прости». Или Майкл был слишком без сознания всё это время, чтобы действительно услышать это слово, исходящее от неё. Каждый раз он проходил по одной и той же тропинке — на работу. И каждый раз всё становилось хуже. В один день он мог зайти к Миссис Дженкинс, и она бы улыбалась, радовалась его приходу и давала бы кружечку кофе, а через неделю она бы с криком ужаса и страха закрыла перед ним дверь. Кто бы не закрыл? Его кожа начала гнить, его волосы стали выпадать, десны начали краснеть, глазные яблоки вообще превращались в непонятно что. Он стал походить на тех монстров из фильмов ужасов. Только когда ты понимал, что в фильмах ужасов это всё грим, то здесь это точно не был грим или какая-то дурацкая маска. Это была настоящая реальность, самая, что ни на есть. И когда от его тела не осталось ничего, кроме пустой шелухи, его выбросили. Оставили живым, конечно, но всё же выбросили. И лучше бы убили. Он не помнит, как тогда добрался до своего дома. Может быть, кто-то дотащил его, но это было так маловероятно. Скорее всего, если бы кто-то увидел его, то сразу же позвонил бы в скорую, затем в морг, а затем в полицию. Может быть, в пожарную тоже — вдруг где-то неподалеку был пожар, и этот мужчина-труп вышел именно оттуда. Он помнит, что хотел позвонить Джереми. А затем он, тогда ещё, в воспоминании, вспоминает, как он сейчас выглядит и в каком находится состоянии. И решает никогда больше не тревожить человека, ставшего ему настолько близким. Он решает навсегда выкинуть номер его телефона и никогда не отвечать, поскольку тот не должен был ввязываться в это. Никогда. Он не должен был быть частью проклятия, которым стал Майкл Афтон. И он бы просто выблевал все свои легкие всё равно, когда увидел его. Что уж говорить, Майкл, когда увидел сам себя, выблевал всё, что у него было. Это было немного. Однако, если говорить о проклятиях и близких людях, то можно не вспоминать все те годы одиночества, что Майклу пришлось пережить, и сразу перейти к той части, когда к нему приходит Генри Эмили и предлагает то, что сейчас называется простым словом «План» с большой буквы. Потому что они планировали убить самого Уильяма Афтона. Конечно же, Майкл согласился сразу же. Если бы он мог, конечно, то он бы отгородил от этого и Эмили, но нужно ли говорить, что Генри сам был частью пиццерии и убийств, огромной её частью, и уже никогда не смог бы стать чем-то другим? В плане, что он бы точно никогда от этого не отгородился. Это стало частью его жизни, как он говорил. И он бы не ушел, пока не убедился, что больше некому творить злодейские планы. Генри воскресил заведение Фазбера и теперь собирал по всем аллеям, компаниям и прочим местам утраченных аниматроников, что были изобретены и собраны за всё время. Им повезло находить новые модели, некоторые из них были просто отличными и могли бы быть хорошими роботами в каких-то других ресторанах!.. Но План должен был свершиться. И помимо хороших роботов нашлись и те, которых Эмили и Майкл искали изначально. В одном из них была душа Уильяма, в другом душа Элизабет, в третьем душа Чарли, дочери Генри, и ещё пару проклятых душ, что когда-то называли себя Эннардом. Майкл боялся их. Майкл их ненавидел всей душой. Каждого. На какое-то время он переложил всю свою вину на них и долго винил их во всем, что произошло и что происходит. Он винил отца, сестру и всех остальных. Лишь Чарли оставалась в стороне, Майкл уважал её ещё с детства и не видел в самой душе потенциальной угрозы. Наоборот, она пыталась помочь, а сейчас была заточена глубже в аниматроника, которого Генри назвал Лефти. Лефти не был дружелюбным. Пришлось винить и его. А потом вина снова вернулась на плечи Майкла, через какое-то время, как будто напевая ему в ухо: «Ты думал, что от меня можно так просто избавиться?». Он знал, что можно. Если умереть. Он наконец-то не будет ничего чувствовать. Он наконец-то сможет упокоиться с миром. Вместе с душами всех тех, кого он винил. Теперь они тоже будут свободны от своих тел. Все они смогут быть свободны и больше никогда не будут ощущать боль. Больше никогда. Разве не это было раем — наконец освободиться? Майкл считал, что именно так. Когда пиццерия начала гореть, Майкл находился в ней. Он не был уверен, вышел ли Генри или нет. Но его решение уже давно было принято, ещё в том душном помещении, когда он отвлекал всех аниматроников заранее записанными звуками. Нет… ещё раньше. Ещё тогда, когда он валялся на асфальте и не чувствовал ничего. Ни запаха, ни вкуса, ни даже ощущения холодного бетона. Огонь потихоньку начал доходить до коридора, в котором Майкл Афтон сидел, прижав колени к себе и улыбаясь. Его улыбка представляла из себя нечто ужасное — его губы давно не имели никакой формы. Жар начал ласкать его правую руку, а затем и спину. Он наконец мог почувствовать себя… счастливым. Да, именно так. Он готов был умереть. Он был рад освободиться…