наивность - (не) повод умирать

Смотреть Оксимирону в глаза, когда в зале во всю кличут собственное имя, – это как кончить несколько раз кряду. Слава слегка улыбается, чуть наклоняя голову – он победил, потому что взгляд восхищения, направленный на себя – лучшая награда, которую только можно было ожидать. Он думал, Мирон разнесет его в щепки, заставляя стыдиться и небрежно склонить голову перед оппонентом – наглядно извиниться за всю хуйню да выебоны в его сторону. Кто-то из парней хватает за руку, расставляя их разойтись по сторонам. Карелин делает шаг назад, продолжая смотреть на Мирона. Подобного восхищения во взгляде он не увидит больше никогда, хотелось запечатлеть момент, как татуировку на запястье правой руки, и на сеансе обновления снова и снова видеть блеск черного рисунка. Славе до ужаса хочется с ним выпить, Мирону до ужаса хочется дать ему по лицу. Карелин это понимает, когда, выходя из туалеты и подойдя к Федорову, вместо ответа на заданный чуть тише положенного вопрос, получает резкий толчок в грудь. Кто-то из парней вскакивает со стоящих радом стульев, оттаскивая Мирона в сторону – драка явно было ни к чему. А Слава остаётся стоять посреди зала, слушая чьи-то крики. Он пока не понял, были ли это собственные голоса, называющие Карелина идиотом и молящие вскрыть ему череп при любом удобном случае или сам Мирон. На что он рассчитывал, придурок? Ты слишком доверчивый, Слава. Ты бойкий и ласковый, ты наивный и глупый. Ты ничего для него не значишь. Горло обжигает выпитая залпом рюмка, а искусанные губы неприятно щиплет. Слава жмурится, утыкаясь носом себе в рукав и игнорируя дольку лимона, оставленную на грани стекла. В баре слишком шумно, в ушах звенит сотое поздравление, а вокруг все начинает вращаться, словно он на космической базе готовится покинуть Землю. Проходя через толпу, Слава пошатывается, случайно опираясь на плечи незнакомой девушки. Та разворачивается в его сторону, на что парень слегка машет рукой и, схватившись за ручку двери, ведущей к заднему двору, дергает, вдыхая свежий холодный воздух, как нашатырь после обморока. Останавливаясь у капота черной машины, опирается и чиркает зажигалкой – кончилась. Парень бросает её куда-то в сторону и, пытаясь не упасть, хватается за машину, аккуратно спускаясь на асфальт и прислонясь спиной к машине. Перед глазами до сих пор плывет. Хочется заснуть прямо сейчас, а на утро оказаться где-нибудь в аду, потому что в мыслях слишком отчетливо превалирует желание смерти – неплохой расклад, если его прямо сейчас переедет машина, будет даже символично, если за рулем окажется Мирон. Потому что Слава больше не чувствует себя победителем. Триумф победы ощущался слишком скоропостижно - когда Федоров улыбался и, словно довольный кот, блестел глазами, вглядываясь в Славино лицо. Когда Мирон его оттолкнул – всё рухнуло. Он победитель для всех и каждого, он слишком отчаянный проигравший для себя. Парень чувствует, как тянут за кофту, медленно поворачивая голову в сторону, пытается сфокусировать зрение, а когда получается, хочется вернуть прежнюю картинку, потому что над ним нависает Мирон, с бутылкой в правой руке и слишком расширенными зрачками, чтобы быть просто пьяным. — Ты живой вообще нет? — Слава дергает головой, глупо моргая. Он хочется послать его нахуй, вместо этого что-то мямлит и прижимает ладонь ко лбу, думая, что ад в собственном представлении выглядел иначе. — Зажигалка есть? Карелин достает из лежащей рядом пачки сигарету, молча наблюдая за рукой жида, что прикуривает ему сигарету. Карелин выдыхает белый дым, чувствуя под по ноздрям ударяет едкий запах, а в горле становится ещё суше. Подтягивая согнутые ноги к себе, обхватывает их одной рукой и упирается лбом в острые колени. Хочется взвыть. Слава не знает, стоит ли Мирон до сих пор подле или уже давно свалил. При любом раскладе хочется закричать, как сильно он его ненавидит, потому что лекарство в виде мнимой победы не стало панацеей, скорее крысиным ядом, что почти добрался до самого сердца. — Там тебя в баре все ищут, думают ты свалил с какой-то девушкой, — Федоров садится рядом, слегка касаясь ботинком Славиных кроссовок – привлекая внимание да заставляя посмотреть в чужое бледное лицо. С тлеющей сигареты слетает пепел, падая на красную толстовку. — А я с тобой, — Слава усмехается, рассматривая сквозь белую пелену иллюзорного тумана серьезность чужого лица. Он хотя бы иногда может быть не таким хмурым? Точно, около часа назад он улыбался. — Это тебя радует больше, чем компания приятной дамы? Ты странный, — Оксимирон делает глоток, поставив бутылку на асфальт. — Дай сигарету, — протягивая ему пачку, Слава слегка касается чужих пальцев, отмечая, насколько у того горячая кожа. Или просто Карелин слишком холодный? — Компания приятного дамы? Это ты так мягко намекаешь, что я могу получить ахуенный отсос? — Оксимирон пожимает плечами, смотря в сторону бара. – В таком случае твоя компания мне тоже приятна. Петля, накинутая ещё до баттла и затянувшаяся после его окончания, впивается в кожу. Только на этот раз Слава выбил ещё и стул из-под ног, заставляя задыхаться и хвататься руками за бечевку. Странный этот ваш инстинкт самосохранения, особенно когда его нет, потому что Карелин не знает, чем руководствуется его больной мозг, что подначил поняться к парню напротив и, хватая за ворот рубашки, притянуть к себе, касаясь губ. Чувствуется теплое обжигающее дыхание, до едкости горький привкус сигарет и кровь. Собственная кровь, стекающая по губам да подбородку. Потому что Оксимирон пьян и накурен, но даже сейчас он не ответит ему взаимностью, только грубо оттолкнет того назад, заставляя стукнуться затылком о машину, да резко ударит Славе в нос, сжатым чуть ли не до сломанных костей кулаком. Ни нос, ни голова не болят так сильно, как пропитанное полностью ядом сердце. А ещё не хватает кислорода, петелька не разболталась – только затянулась сильнее. Слава мертв, температура упала до нуля, дыхание прекратилось. Может оно и к лучшему, потому что всё, о чем грезил нездоровый прокуренный мозг рухнуло дважды. Он сам слишком неряшливо вытянул дощечку из башни «Дженга», обрушив всю хлипкую конструкцию. — Ты мерзкий, Слава. — Я знаю, — Карелин прикрывает глаза, отказываясь смотреть на Мирону. Он надеялся, что тот врежет ещё раз. Разочарованный выдох скользит по губам, стоит только услышать уходящие шаги.

***

На следующее утро после пьянок всегда херово. Тебя как будто разрывает изнутри. Слава не помнил, когда ему последний раз вообще было хорошо. Тогда, когда Мирон смотрел с восхищением. Бойся своих желаний - слишком поучительная пословица, потому что образ конвертировался ни в татуировку, на кою можно посмотреть да забыть. Его взгляд всплывал слишком часто, только к глазам добавилось ещё фантомное ощущение прикосновений. Он словно чувствовал, как руки Оксимирона снова и снова касаются талии, отталкивая назад, как сжимаются тонкие пальцы на плечах и локтях, как Федоров хватает за пряди его темных волос, заставляя остановить раздражающие движения. Очень блять приятно. Слишком хорошо, чтобы не впиваться руками в белую простыню, чувствуя, как реагирует низ живота. Хотелось выть да всё-таки врезать ему и себе заодно. Потому что который вечер к горлу ползет отвращение, потому что алкоголь больше не помогает, становится только хуже, если не успеваешь вовремя уснуть. Потому что потом болит голова, дерет горло да тело, а ещё и разум подкидывает приятные сюрпризы, сообщая, что ты, Слава, долбоёб, и запить причину собственной смерти слишком чревато для таких живых как ты. Потому что пока ты дышишь, ты будешь видеть его, ты будешь чувствовать, хотеть и гореть. Но Оксимирон, как дорогая картина Лувра, не прикоснешься и никогда не получишь. Слава не помнил ни дня за последние месяцы, когда в него не было влито как минимум бутылка чего-то крепкого. Сначала помогало, особенно если закурить травой или чем-то посильнее. Сначала даже показалось, что и без Оксимирона жизнь не такая хуйня, а алкоголь - это как кружка кофе после пробуждения. А потом стало рвать, просто кожа словно слезала ошмётками. Он чувствовал себя змеей, будучи безобидным кроликом, потому что ядом у него были пропитаны не клыки, а сердце. Все думали, что пройдет. Отпразднует победу да пойдет дальше. Трезвый, на интервью и с новыми треками. Карелин тоже так думал, пока пару дней назад не проснулся непонятно где, не зная ни числа, ни даже собственного имени. Понадобилось полчаса, чтобы вспомнить – Слава, его зовут Слава. Второе, что вспомнил, было Мирон. Его искали три дня. Всё, что сказал на эту новость парень: «Круто». Следующее, что помнил, как пробивал на кассе бутылку крепкого Рома, что вскрыл ещё в магазине. А потом как дрался с Замаем, пытающимся отобрать у Славы алкоголь – получилось. Бутылка полетел на асфальт, украшая его темно серым пятном да коричневыми осколками. Похоже на его сердце. — Сука, — Слава приподнимается на локтях, глупо моргая. Он пьян, но не настолько, чтобы не понимать, что лежит в собственной кровати, а в соседней комнате спит Замай. Радовало, что никто его сейчас не видит, слишком жалко даже для него самого. Закуривая, Слава тихо приоткрывается ящик, находя спрятанную бутылку водки. Он не пытается оправдаться. Он знает, что проблема алкоголя - не проблема, которую завтра ты обязательно решишь. Слава уверен, что завтра, вместо растворимого кофе, хлебнет из бутылки крепкого пива, потому что он зависимый и алкоголь здесь - сопутствующий синдром. Карелин приоткрывает дверь, проскальзывая в ванную. Тихо поворачивая защелку, ставит бутылку на раковину. В зеркало смотреть тошно, избегая его всеми силами, случайный взгляд цепляется за заострившиеся скулы да темные пятна под глазами. Он выглядит как антигерой из детский сказок или долбоёб с зависимость. К сожалению, они уже не дети. Делая глоток, приоткрывает шкафчик. В небольшой коробочке валяются пластинки таблеток да небольшая пластиковая коробочка. Хватая коробку, Слава кладет таблетки на дно ванной, перемещаясь туда же. Одна из пластинок оказывается обезболивающим, вторая, кажется, какое-то успокоительное, на третьей Слава перестает читать названия, выдавливая штуку за штукой на дно картонки. Больше всего Карелина злит не отказ – Оксимирон врезал ему по лицу и свалил, хорошее решение, не будь Слава от него зависим, поступил бы также. Больше бесил его игнор, намеренное демонстрирование, что парня вовсе не существует. Они сталкивались трижды. Дважды на тусовках, когда Мирон не жал ему руку, не здоровался проходя мимо, словно Славы не существует. В третий раз, когда Федоров открыл ему дверь, после десятиминутной трели звонка в квартиру. Исповедь Карелина дослушивать не стал – захлопнул дверь прямо перед его лицом, не сказав ни слова. В отместку Слава наблевал тому на коврик, с надписью Welcome. Все думали, что Мирон, как напыщенная курица, дуется из-за проигрыша. Слава не знал, злиться ему, что все вокруг – сборище тупых дегенератов или, наоборот, обрадоваться и, насмешливо кивая, подтвердить чужие догадки. Первая десятка таблеток расплывается горечью во рту. Запивая их алкоголем, Слава жмурится, утешая себя, что ещё немного и это закончится. От почерневшего сердца остался только тлеющий пепел сигареты, а на губах таится горечь да сладковатый привкус крови. Страшно? Нихуя. Стыдно перед другом, потому что никто не пожелает на утро обнаружить в ванной холодный труп. Замай так старательно пытался его спасти, погружая чужую голову под воду. В сумме получилось около тридцати, последние несколько штук Слава не считал. Через пару минут должно стать легче, не так, как было раньше от алкоголя, а по-настоящему, уже навсегда. Плевать что ждало в аду, потому что ни один котел и пытка не могли сравнить с тем, что он испытывал сейчас. За всю хуйню он уже должен был бы быть святым, а то и богом. Закрывая глаза, Карелин чувствует, как сердце колотится быстрее, а голова начинает кружиться, становится жарко и больно, а на душе мягко и спокойно.