I'll tell you my sins

— Последние слова? Забитый в угол мужчина дышал глубоко и часто, как разъярённый бык, но в его потемневших от ненависти глазах стояли слёзы. Рука с пистолетом, направленная на него, держалась непоколебимо. — Чтоб ты сдох, ублюдок! — хриплый крик отчаяния вырвался из горла, и по смуглым щекам побежали слёзы. — Пусть ты и все, кого ты любишь, сгорят в аду! Раздался выстрел. Безжизненное тело сползло вниз по стене, истекая кровью. Молодой мужчина бесстрастно взглянул на труп, передал пистолет помощнику и достал платок из кармана брюк, вытерев кровь с рук. — Господин, — голос помощника звучал негромко и бесцветно. — Хоронить тела? Мужчина в алой рубашке вновь оглядел тело с остекленевшими выпученными глазами, обернулся и взглянул на лежащую на полу бездыханную женщину, обнимающую испуганную дочь. Девочке было не больше двенадцати лет, но, к сожалению, ей не суждено даже отпраздновать своё совершеннолетие. — Только жену и ребёнка, — спокойно ответил молодой человек. — Предатели не заслуживают упокоения. Помощник кивнул и приказал нескольким сильным мужчинам унести тела. Только тело мужчины осталось истекать кровью на кухне. Хуа Чэн убрал в карман платок и достал пачку сигарет. Пока его люди разбирались с двумя трупами, он вышел на улицу и закурил. Сизый дым поднимался в воздух и бесследно растворялся в нём. Ночью было прохладно, однако именно этого освежающего чувства лёгкого холодка и не хватало после очередного устранения неугодных людей. За столько лет Хуа Чэн должен был научиться лишать людей жизни с холодной головой, однако устранение невиновных, которым не повезло быть связанными кровью с теми, кто посмел изменить Семье, до сих пор оставляло на душе тяжёлый груз. — Инь Юй, — он обратился к своему помощнику, вышедшему на улицу, — позаботься обо всём и сообщи мне, когда закончишь. У меня неотложные дела. — Неотложные дела в храме? — на серьёзном лице промелькнула тень улыбки. — Именно так, — Хуа Чэн не выдал эмоций, однако глубоко внутри ощутил радость от того, насколько хорошо Инь Юй знает его. Мысль о предстоящей поездке затмила мысли об отнятых всего несколько минут назад жизнях. — Конечно, господин. Поезжайте. Хуа Чэн кивнул, обменявшись с помощником мимолётными взаимопонимающими взглядами, выкинул окурок в траву и направился к машине.

***

Долгий ночной путь в деревню под тихую музыку позволял соперничать друг с другом мыслям в голове. Мысли об обнимающей дочь перед смертью матери сменялись мыслями о нежном голосе и взгляде, заставляющем на некоторое время забыть о крови невинных людей на руках и поверить в то, что даже такая грязная душа может получить прощение. Хуа Чэн не верит в Бога, не верит в рай и ад, в бессмертие души. Ад происходит с ним каждый день, он живёт в нем с самого первого дня своей жизни, но выбора у него не было, нет и никогда не будет. Он не может оставить всё, что есть у него сейчас. Оставить Семью, значит умереть, но как бы ужасна ни была его жизнь, как бы ни молила душа о том, чтобы перестать день ото дня рушить чужие судьбы, умирать он не готов. Однако у него есть свой рай. Этот маленький уголок тепла и света, в котором можно забыть о том, кто он и чем занимается, хоть на несколько минут почувствовать, что в этом мире страданий и смерти есть что-то хорошее, ради чего нужно жить. В маленьких окнах горит тёплый свет. Хуа Чэн улыбается — его Рай как всегда не спит допоздна. Молится, убирается, что-то чинит — делает всё то, что не может сделать днём, пока в храме есть прихожане. Он выходит из машины и направляется к двери через небольшой сад, в каждом уголке, каждом цветочке которого чувствуется любовь, вложенная в его создание и заботу о нём. Эти скромные маленькие розочки по своей красоте в тысячу раз превосходят те пышные и яркие, которые растут в саду поместья Хуа Чэна. Потому что эти маленькие цветы с любовью вырастил он. Старая подгнившая дверь скрипит — её давно пора поменять, но в бедной деревне в глубинке пожертвований едва ли хватает на минимальное содержание храма. Но для Хуа Чэна этот держащийся из последних сил покосившийся храм краше любого богатого дома. Его Рай сидит на скамье для прихожан и удивлённо оборачивается, заметив гостя. Его чёрные глаза в свете свечей выглядят особенно чудесно. — Извините, что зашёл так поздно, — Хуа Чэн улыбается впервые за этот тяжёлый день, потому что его Рай растерян и очень мил. Он встаёт со скамьи и идёт навстречу. — Я бы очень хотел отвести душу перед сном. Если я не доставлю вам неудобств, конечно. Се Лянь смотрит на гостя, и тот кажется ему очень знакомым, но в то же время узнать его он не может. Его глубокий хриплый голос Се Лянь точно слышит каждое воскресенье на исповедях, но дорогая одежда и парфюм выдают в нём обеспеченного человека, которому совершенно нечего делать в такой глуши. Тем не менее, этот прихожанин здесь, скорее всего проделал долгий путь, и отправить его восвояси сейчас будет настоящим преступлением. Священник улыбается вежливо и кивает. — Как я понимаю, вы проделали большой путь сюда. Раз так, я не могу не уделить вам немного своего времени. Пройдемте в исповедальню. — Не нужно, — мягко ответил гость. — Мы можем расположиться здесь. Се Лянь растерянно хлопнул глазами, но согласно кивнул. Если такова воля человека, пришедшего отпустить свои грехи, то так тому и быть. Он сел на скамью для молитв, ожидая, что прихожанин займет место рядом, однако тот опустился на колени перед ним, и Се Лянь судорожно вздрогнул. — Что вы делаете?! — беспокойно произнёс он, потянувшись, чтобы помочь подняться на ноги, однако чужие руки осторожно отвергли его собственные. — Позвольте, я бы хотел исповедаться в таком положении. — Х-хорошо, — Се Лянь сглотнул, но убрал руки. Гость сложил руки на его коленях и положил на них голову, как делают дети рядом с родителями. Се Лянь мог бы возмутиться, но за этими действиями не последовало никаких других, которые можно было бы расценить как непристойные. — Вы не могли бы… — Хуа Чэн запнулся и слегка покраснел. — Гладить меня по голове, пока я буду рассказывать? Если вам не трудно. — Если это как-то поможет вам… — Се Лянь неуверенно положил руку на чужую голову и провёл ею по мягким темным волосам. — Так? — Да. Большое спасибо. И Хуа Чэн начал свою исповедь. Самую откровенную из всех, что были прежде. О Семье, не прощающей ошибок, об отце, лишившем собственного сына глаза в возрасте одиннадцати лет за то, что тот посмел вступиться за семью изменника, пожелавшего покинуть Семью, о самом первом убийстве, после которого четырнадцатилетний Хуа Чэн прорыдал в своей комнате всю ночь, обо всех последующих убийствах, тяготящих душу, и о сегодняшней расправе над семьёй того, кто предал его отца. Услышав эту историю, Се Лянь несколько долгих минут сидел в исступлении. Его рука замерла на чужой голове, губы непроизвольно двигались в попытке выдавить хоть слово. Хуа Чэн дышал размеренно, ощущая самую большую лёгкость за всю свою жизнь. — Вы… — он наконец сумел произнести несколько слов. — Вы должны прекратить заниматься этим немедленно! — Если бы я мог, — Хуа Чэн печально улыбнулся, — я бы не выбирал такую жизнь. Но выход из неё только один, и вы знаете, о чём я говорю. Если выбирать, жить или не жить, я выберу первое. Уверен, вы тоже. Се Лянь не нашел что ответить, потому что не мог не согласиться. Его ночной гость тем временем поднялся с колен, отряхнул дорогие брюки и сел рядом. — Большое спасибо, святой отец. И прошу прощения за беспокойство. Я буду приходить на исповеди в воскресенье, как всегда. — Х-хорошо, — Се Лянь кивнул. Чужой взгляд, направленный на него, был наполнен невыносимой болью, горечью и любовью. Он понял: если бы этот человек действительно мог перестать делать то, что делает, он бы перестал. И его раскаяние во всех грехах было по-настоящему искренним. Хуа Чэн поднялся и направился к выходу, взглянув на священника в последний раз. Однако был остановлен голосом, в одиноких стенах храма звучащим особенно громко: — Подождите! Как вас зовут? Молодой человек улыбнулся. — Зовите меня Сань Ланом. До свидания, святой отец. Когда дверь за прихожанином захлопнулась, Се Лянь нашёл на пороге плотный белоснежный конверт с подписью: «Пожертвования для благоустройства храма».