1. ...сотканный изморозью из шёпота хвойных рощ. — Питер Паркер —
Хочу взлететь до небес,
Но не могу оторваться от земли.
Зачем же я пытаюсь, ведь я знаю, что все равно упаду?
<...>
Неизвестно почему все рушится, рушится, рушится...
Jason Walker, «Down»
Спальня Питера в общежитии буквально утопала во тьме — единственная тусклая дорожка света разливалась с распахнутого настежь окна. И в этом не слишком ярком прожекторе из лунного света на кровати спал Питер Паркер. Его затылок буквально впечатался в подушку, в то время как молочно-шоколадные вихры разметались по ней. Глаза закрыты. Губы сомкнуты и неподвижны. У самых ключиц горло подрагивало в немом созвучии с поднимающейся и опускающейся грудной клеткой — дышал. Почему людям снятся сны? Почему сну отдана целая треть жизни? Видения, взявшиеся неизвестно откуда… действительно ли яркие образы, что возникают во сне — всего-лишь искаженное порождение подсознания, как уверенно утверждал психотерапевт Николь из воссозданного Щ.И.Т.а? И вроде неиссякаемое любопытство привело человечество к удивительным открытиям, однако даже они не в состоянии полностью успокоить зуд познания, вечный информационный голод. Наоборот, чем больше люди узнавали, тем больше хотели узнать: вопросы становятся сложнее, ответы — все менее исчерпывающими. И, к сожалению, это касалось не только снов. Но было в этом его сне нечто странное и совершенно точно неправильное. Люди обычно не погружались в собственные сновидения настолько глубоко, словно бы не надеясь когда-либо вообще всплыть обратно на поверхность. А Питер внутри себя падал и падал, в настолько темные закоулки сознания, куда свет до этого ни разу не проникал. Он помнил, как это было.«Собственный крик — пламя…
Полные боли глаза — искры…
Здесь жарко. Действительно жарко.
Воздух настолько горячий, как будто сам плавился от этого жара — казалось, если вдохнёшь, он безжалостно обожжет легкие. Едкий, как кислота, запах крови въедался в слизистую носа, разъедая ее изнутри. Его кровь? Кровь раненных друзей? Врагов? А есть ли разница? Она давно соединилась воедино, смешиваясь с грязью и пылью под ногами. Его? Или их?..
Вспышки скользили будто бы настоящим лезвием по воздуху — мягко, филигранно, сопровождаемые пронзительными криками, плачем, мольбой, стонами. Сокрушительная волна из звуков накатывала, грозя сбить с ног, погребая под толщей воды, что не преодолеть.
— Больше уверенности, юнец. Развлеки меня, ну же…
Титан будто бы не воспринимал его всерьёз. И даже когда Питер смог умыкнуть перчатку, продолжал ощущать его взгляд, находящий все происходящее забавным, продолжал слышать его голос, который словно бы подначивал, очерчивая своим звучанием тщетность любых попыток.
Собственный крик — пламя…
Полные боли глаза — искры…»
Рваный выдох сорвался с губ. Но сам Питер не пошевелился даже, продолжая все так же неподвижно лежать на кровати. И вроде он спал. Совершенно точно спал. Но, даже охваченный сном, разум не потерял свою способность к осмыслению. Пульс и дыхание были замедленны практически до минимума, как если бы мужчина не спал в том самом смысле этого слова, который предполагался, а существовал на узкой грани между жизнью и смертью — глубокий, крепкий и невероятно концентрированный сон.«Собственный крик — пламя…
Полные боли глаза — искры…
Питер оказался напротив Таноса, не отпуская перчатку, которая вдруг резко прибавила в своём весе, становясь тяжёлой, почти неподъёмной. Титан мог отнять её, но почему-то даже попыток не делал.
Один за другим герои падали, герои Земли получали ранения под натиском армии титана, которая вроде проигрывала, но… какой ценой? Нет, Питер не мог… остановиться. Не имел права. Сделал свой выбор слишком давно, чтобы отступить сейчас.
Всего вдруг стало слишком много… Крики ярости, вспышки взрывов, град ударов, хрипы умирающих, хруст костей, булькающая из чьего-то рассеченного горла кровь — все это заполнило разум юноши, утягивая его в чёрную бездну.
— Мой храбрый и отчаявшийся человек… неужели это так сложно? Давай же. Ты же знаешь, что нужно сделать… — голос Таноса перекрывал все остальное. — Или… быть может… ты просто не хочешь? Боишься? Ведь в глубине души ты понимаешь, что за все придётся заплатить, — на его огромном лице оскал. — Тут есть множество людей, которые дороги тебе. Но один… особенный, верно? — оскал ширится. — Если ты не отдашь перчатку, мы оба знаем, что случится. Ваши жалкие попытки увенчаются успехом. Но ты… потеряешь Его. Готов ли ты заплатить эту цену?
Его голос, голос Таноса, не давал пасть окончательно, безвозвратно, заставляя с отчаянием дикого зверя впиваться, вгрызаться в сочащуюся алой кровью действительность, стоять напротив него.
Он слышал его слова. Понимал их на глубоком инстинктивном уровне, от чего тело отзывалось дрожью, сочилось чисто животным страхом. И именно этот страх мешал осознать слова разумом, добраться до их сути. Танос говорил о мистере Старке так, будто знал, что произойдёт дальше. Питер настолько страшился этого, что отрицал всё, убеждая себя просто не слушать этот глубокомысленный бред титана. Ведь все они уже зашли слишком далеко, чтобы сдавать назад.
А перед глазами были лишь лица тех героев, которые не вернутся к своим семьям, их руки никогда больше не обнимут собственных детей, не поцелуют жён — они все, подобному бесконечному ковру, лежали на холодной земле, а их неподвижные взгляды остановились на том, в чьих руках была перчатка.
Собственный крик — пламя…
Полные боли глаза — искры…»
Парень резко мотнул головой в сторону. С губ сорвался болезненный стон. Казалось, сама ночь стала вдруг темнее, а тишина глубже, концентрированней. Но даже если все так и случилось, парень на кровати вряд ли заметил разницу. Сейчас все то, что происходило за пределами его тела было несущественным. Он продолжал свое падение дальше, все глубже в темноту, пока его так называемая «физическая оболочка» продолжала неподвижно лежать на кровати. И даже лунному свету было не пробиться в непроглядную темень бездны его сновидений.«Собственный крик — пламя…
Полные боли глаза — искры…
На руке мистера Старка сияли камни бесконечности. Ярко и слепяще. Но Питер понимал, что это… приговор.
Время словно бы издевательски замедлилось, вгрызаясь зубьями в разум, что даже сейчас с лихорадочным отчаянием пытался найти выход, но его не было. Мгновения замкнулись в петле бесконечности, было четкое ощущение того, что каждая секунда раздувалась, растягивалась до невообразимых размеров.
— А я… так просто… Железный Человек.
Щелчок.
Голос мистера Старка смолк.
На смену ему пришёл звук, с которым стали рассыпаться пеплом их противники. Питер знал, каким тот должен быть. Уже слышал его, сам рассыпался. Но сейчас… сейчас этот звук оглушал, пуская неприятную дрожь по телу.
«Но один… особенный, верно? Если ты не отдашь перчатку, мы оба знаем, что случится. Ваши жалкие попытки увенчаются успехом. Но ты… потеряешь Его. Готов ли ты заплатить эту цену?» — до сих пор в голове звучит голос Таноса. Жизни Таноса и мистера Старка обрывает именно щелчок. Просто щелчок. Смешно.
На собственном языке железистый привкус. Кровь. Она во рту, на губах. Питер закашлялся, позволяя ей стечь по подбородку вниз.
Физическая боль… она есть. Ее не проигнорировать, не уменьшить.
Питер мелко подрагивал, смотря на бездыханное тело своего… кого? У Паркера никогда не было никаких прав на мистера Старка. Внутри все буквально горело разъедающим плоть огнём. Он будто стоял в коконе из плотоядных шипов, что вгрызались в него, пытаясь отхватить от него кусок побольше, и яд их отравленных, кривых и изъеденных гнилью зубов просачивался все глубже, достигая сердца, образуя зудящую пустотную бездну.»
Питер проснулся с собственным хриплым криком, осевшим на губах, резко распахнув глаза. Кожа взмокла, блестела от пота. Сердце грохотало во вздымающейся из-за напрочь сбитого дыхания груди. С губ Питера сорвался усталый вздох. Ладонь скользнула по собственному лицу, то ли в попытке вытереть пот, то ли чтобы избавиться от остатков дурного сна, кошмара — одного из многих, чтобы те стали чем-то привычным. За окном было ещё темно. Из этого можно было сделать довольно простой и логичный вывод, что спал он не так уж и много — обычное дело, учитывая их весьма сложные, но привычные в последнее время отношения со «сном». Морфей… или кто там этим заведует? Без разницы. Но в любом случае, похоже, они не ладили. Невольно вспоминался недавний сеанс с психологом, которого ему навязали в воссозданном Щ.И.Т.е…«— Мистер Паркер, Вас снова мучают кошмары?
Питер, казалось, и вовсе не услышал прозвучавшего вопроса. Смотрел сквозь врача, проведённые часы с которым были обязательными, если Паркер хотел продолжить свою деятельность супергероя, спасая людей.
Хотя лично Питер был не уверен. Он был ни в чем не уверен.
— Я задала Вам вопрос. Снова мучают кошмары? — голос психолога настойчиво ввинтился в паутину из мыслей, вырывая парня из неё резко и без предупреждения.
Короткая пауза.
За это время взгляд Питера становится осмысленным, давая понять, что он снова сконцентрирован на разговоре. А еще в его глазах, словно бегущей строкой, проносятся усталость и раздражение, что весьма доходчиво говорит о желании парня быть сейчас, где угодно, лишь бы не здесь.
— Нет, — односложный и уверенный ответ.
Ложь.
«Хорошие мальчики» не должны врать. Утопически? Возможно. Но Питер слишком привык стараться быть «хорошим мальчиком», у него это даже получалось. К слову, врать тому, кто хочет помочь во всем разобраться — тоже не лучшая идея. Но разве можно было иначе? Он не поможет. А устыдиться за собственную ложь Питер сможет и дома, когда останется наедине с собой и своими кошмарами, которые, несмотря на лаконичное «нет», преследовали его до сих пор с удушающей настойчивостью.»
Парень, протяжно зевнув, посмотрел на часы — ещё слишком рано, а с учётом того, что сегодня у него выходной, подобное раннее пробуждение ещё и бессмысленно. Честно? Вообще не хотелось вставать, так бы и лежал до конца времен без движения, для верности накрываясь одеялом с головой. В детстве вообще как-то легче верилось в то, что одеяло — универсальное средство защиты, и стоит укрыться им, то никакие «подкроватные монстры» ни за что не доберутся. Может, с монстрами такое и правда срабатывало, но с реальными проблемами одеяло никак не могло помочь, сколько под ним не прячься. Хотя Питер с удовольствием сейчас сам бы добровольно отдался на съедение какому-нибудь монстру, однако, видимо, они сами сбегали в ужасе, стоило ребенку хоть немного повзрослеть. Даже жаль. Так что, пришлось брать себя в руки и подниматься, хотелось того или нет — пусть по календарю и значился выходной, ведь поспать ещё все равно не выйдет. Питер почти вслепую нашарил на тумбе рядом очки, которые ему подарил мистер Старк, возвращая те на их законное место.«— Мы с Вами давно общаемся. Я вижу, когда Вы врете, — спокойным тоном невозмутимо продолжила женщина.
И улыбнулась.
Эта ее улыбка, наверное, выглядела располагающей, по крайней мере, должна была быть такой, но Питер в упор не видел ничего располагающего. Слишком уж этот изгиб губ отдавал чем-то врачебным, от чего парню казалось, что еще немного и в голове начнет закрепляться уверенность, что ему пора в клинику или что-то в этом роде. Хотя… может, и правда пора.
— Сегодня Вы выглядите напряженно. Что-то случилось? — участие в голосе женщины слишком яркое, от чего казалось напрочь искусственным.
Это добавляло «баллов» во внутреннюю копилку раздражения, порождая где-то глубоко самое настоящее брожение, что рано или поздно приведёт к неожиданному и сильному выплеску — парень это понимал.
— Нет, — последовал еще один короткий ответ.
В этот раз честный. С прошлого визита и правда ничего не случилось.»
Жизнь продолжалась. Она всегда продолжалась, продолжается и будет продолжаться вне зависимости от Питера и его желаний. Наверное, от осознания этого в парне и крепло уже довольно долгое время ощущение собственной невовлеченности в действительность, даже если он в этой самой действительности находился, взаимодействовал с окружающими и все такое прочее: будто Питера затащили в кинотеатр на довольно унылый и растянутый фильм, который и смотреть-то ему особо не хотелось, а из зала не выйти, вмешаться в происходящее тоже не выйдет. И ведь понимал, что сеансы с психологом — стандартная процедура, одна из многих, чтобы хоть как-то держать в узде работников Щ.И.Т.а с таким вот насыщенным прошлым, не менее насыщенным настоящим и весьма туманным будущим, упорядочить всё, а ещё обеспечить тех, кто мог пострадать от срыва «Героев», хоть какой-то страховкой. Что ни говори, а система необходима в условиях современного мира, чего не сказать о неконтролируемом хаосе — мистер Старк был прав касательно того договора. Процедура психологического освидетельствования, различные страховочные выплаты на каждый случай, из-за чего можно было полностью быть уверенным, что безопасность обеспечена, хотя по итогу все — не более, чем иллюзия, прямо как мыльный пузырь, который если лопнет, в ту же секунду обнажит все своё уродливое содержимое, но даже такая вот иллюзия… необходима. Как уже говорилось ранее, Питер прекрасно осознавал, что это стандартная по регламенту процедура как раз на такой случай. Однако сомневался, что разговоры по методичке с психологом хоть как-то помогут именно ему. Они не дадут ему никаких ответов, не вернут мистера Старка… тогда к чему это все?«— Мистер Паркер, давайте не будем тратить время друг друга? — предложила тем временем женщина. — Вы же и без меня прекрасно знаете, что наши с Вами встречи… это то самое единственное и необходимое условие. И его назначила Вам не я, а мистер Фьюри, причём, ради вашего же блага. Вы же не хотите проблем для себя и Вашей деятельности, верно? — вопрос прозвучал, но был из разряда «риторических». — Это единственный путь, мистер Паркер. Иначе никак, — эти слова буквально придавили прессом… невидимым, даже не существующим, но при этом от чего-то физически ощущаемым прессом. — Так что, расскажите о последнем кошмаре. Вам же будет лучше.
Питер с шумом выдохнул.
Голова, переполненная разрозненными фрагментами, обрывками кошмаров, уже начинала раскалываться из-за этого голоса, что раз за разом звучал в своих настойчивых попытках докопаться до правды. Хотелось встать и уйти.
Вдох. Шумный выдох. Руки, до этого спокойно лежащие на собственных коленях, сжались до побелевших костяшек пальцев.
— Я же сказал… — прозвучало устало, даже вымученно. — У меня не было кошмаров.
Ни черта не убедительно. И это стало понятно по тому, как сжались губы женщины напротив — подобный ответ ее явно не устраивал. А после прозвучал вздох, пропитанный до самого своего основания разочарованием. Она взяла блокнот и ручку, явно намереваясь записать какие-то свои выводы. Плохой знак. Ведь вряд ли эта особа прямо сейчас могла написать там хоть что-то хорошее.
— Серьезно? — спросил напрямик Питер. — В блокнот будете записывать? Вы в курсе, что это выглядит, как шантаж… ну, или на худой конец, как пассивная агрессия?
— Вы не говорите. Я пишу.»
Паркер, наконец, поднялся с кровати с намерением пойти на кухню и выпить… нет, не воды, а кофе, много кофе, чтобы не уснуть снова в ближайшее время: одна из привычек, подхваченных от мистера Старка, словно неизлечимый вирус. Спустив босые ноги с кровати, тут же ощутил холод пола — это помогало взбодриться. Скажи Питеру кто-то еще тогда, когда мистер Старк только пришёл к нему, школьнику из Куинса, как именно сложится его жизнь дальше, Паркер бы одарил этого глупого человека нечитаемым взглядом, а после для верности ещё бы пальцем у виска покрутил, может быть, даже разразился бы целой лекцией на тему невозможности подобного. Когда все это началось? Наверное, правильным ответом будет… «когда они победили»… но это не совсем так. Хотя тут, пожалуй, сам вопрос не совсем верен. Когда все пошло не так, неправильно? Да, так точнее. Ближе к сути. Казалось, что все началось гораздо раньше, чем это можно было заметить…«Вокруг была тишина. Густая и вязкая, она обволакивала все вокруг, словно кисель, что переливался через края кружки, оказавшейся для него не по размеру. Но это тишина была недолгой. Мгновение. И все будто бы очнулись. Крики, восклицания, стоны — какофония разномастного шума оглушала, сбивала с ног и кружила в вихре осознания окончательной победы над Таносом. Сама природа, будто чувствуя настроение израненных и уставших людей, которые, несмотря ни на что, находили в себе силы на улыбки, поздравления, вздохи облегчения и крики радости, поддержала их, позволяя солнечным лучам осветить всё и затопить всё вокруг согревающим светом. Но всхлипы Пеппер все равно казались настолько громкими, что, казалось, заглушали саму действительность. Питер не мог плакать здесь. Не имел на это права.
«Тут есть множество людей, которые дороги тебе. Но один… особенный, верно? Если ты не отдашь перчатку, мы оба знаем, что случится. Ваши жалкие попытки увенчаются успехом. Но ты… потеряешь Его. Готов ли ты заплатить эту цену?»
Они победили.
Всего два слова. Но значили они слишком много. Их победа, правда, была важна и значила, действительно, слишком много. Яркая эйфория, греющее душу и тело удовлетворение… Питер должен был испытывать все это, так ведь? Но… нет. Ничего подобного. Пустота — вот, что было внутри. Чувствовал странную, тянущую пустоту, словно бы потерял нечто важное, неотъемлемое, что было рядом с ним все эти годы, без чего дальше все будет только хуже.
И лишь Ванда смогла понять хотя бы отчасти, что так необходимо было сейчас измученному, выжатому и резко опустевшему, Питеру.
— Я бы отдала всё, чтобы вернуть его… — на грани слышимости сказала девушка.
Она говорила о том, кого потеряла. Не о мистере Старке. Но это не важно. Главное, что созвучно.
— Я тоже, — после небольшой паузы отозвался Питер, с ужасом понимая, что легко отдал бы и их победу, достигнутую с таким трудом, и даже собственную жизнь.»
…нет, это было ещё раньше, много-много раньше, от того Питер и не обратил внимание, и все пришло к тому, что происходило прямо сейчас, как к некому закономерному итогу той цепочки событий, которую толком даже не удавалось отследить, разобрать ту на звенья и все понять хотя бы для самого себя. Первые дни после всего Питер не выходил из комнаты, заперся в ней, заблокировался, словно мира за её пределами не существовало. Боль обжигает нутро каленым железом. Эту рану не залечить никакими письменами, заговорами, никакими целительными отварами, от нее не избавиться. Она будет кровоточить, теряясь в знакомых петлях бесконечности. И Питер кричит. Кричит оглушающе громко, раздирая исторгаемым звуком собственное горло. Кулаки непроизвольно сжались. Короткие ногти впились в кожу, раздирая ее до крови ладоней.«— Я хотел быть, как вы!
— А надо быть лучше!»
Собственные слова и ответ мистера Старка на них звучали в голове режущей насмешкой. Не спас. Не справился. Не смог. Кулак с силой врезался в пол. Еще и еще… еще и еще… И так до тех пор, пока доски пола не стали окрашиваться в красный. Итог? Собственный голос сорван от криков. Разодранные в кровь костяшки пальцев беспрестанно саднили, становясь напоминаем, что все это не кошмар, не бред воспалённого сознания, а самая, что ни на есть, действительность. Время же безжалостно и неостановимо продолжило свой ход. Первым пунктом в плане дальнейших действий значился душ. Но сначала кухня и кофе. И именно туда мужчина и направился, взъерошивая на ходу свои чёрные волосы и все еще немного сонно щурясь, будто бы не проснулся до конца. Кто такой Питер Паркер? Без брони «Человека Паука», которую для него сделал мистер Старк, он… просто человек? Да, Питер спасал людей, помогал им, делал много добра, что, вне всякого сомнения, имело смысл, но… он не спас мистера Старка. Если верить последней переписи населения, численность населения Земли оценивается в примерно восемь миллиардов и девять миллионов человек, а конкретно в США проживает триста сорок восемь миллионов девятьсот шестьдесят три тысячи шестьсот восемнадцать постоянных жителей. Питер лично считал, что, без учёта его непонятной и временами пугающей силы, ничем не отличался от прочих, не выделялся, порою ему казалось, что он и вовсе был лишь одной из цифр из тех трёхсот сорока восьми миллионов девятьсот шестидесяти трёх тысяч, не более, и нет, не в начале и не в конце, затерялся где-то в середине, став просто частью статистики, что его вполне устраивало… наверное? Сложно сказать, на самом деле. Питер просто не знал, как воспринимать себя по-другому. А ещё Питер прекрасно был знаком со словом «долг». Оно сопровождало его практически с того самого момента, как он понял, что обладает способностями, благодаря которым может помогать людям. Многие отдали бы все, чтобы получить их, стать «героями», совершенно не подозревая, что за этим кроется. Должен, должен, должен… Одному все эти «должен» на своих плечах не унести. Но Питер словно бы не ощущал этой тяжести, принял свой долг, как что-то незыблемое, нерушимое и естественное, выводя все остальное за своеобразные границы, как «не столь важное». Питер соответствовал чужим ожиданиям, точнее… изо всех сил старался им соответствовать, правда, получалось не всегда. Вот только… В его клетке, которую выстроил сам, из бесчисленных обязательств, бесконечных «должен» и чужих ожиданий воздух постепенно заканчивался. Нехватка воздуха — вот, что ощущал Паркер. Это когда делаешь вдох, но живительный воздух не поступает внутрь, легкие будто бы сдавлены и горят изнутри. Подобное состояние можно было оправдать внешними причинами, но… нет. Оно уходило корнями глубже, в само его естество. Почему именно он? Ведь Питер никогда не был героем, не стремился им становиться, считая героизм чем-то для себя недостижимым — иллюзий на сей счёт у него не было. Если бы составляли рейтинг героев, эдаких рыцарей в сияющих доспехах — не занял бы даже последнее место, скорее, просто бы не вошёл в него. Это участь кого-то, кто сам ее выбрал, имел достаточно сил и стремился к почетному званию героя на всех парах. Например, тот же «Капитан Америка». Питер же просто не подходил для этого. А весь его героизм в том, что паук по каким-то своим паучьим причинам укусил именно его среди всех его одноклассников, что стояли рядом. Почему именно он?.. Герой, да?.. Питер прекрасно помнил собственное детство, в котором не было абсолютно ничего героического…
«— Не трогайте меня!
Звонкий крик совсем маленького Питера прорезал всю площадку перед школой. А сам мальчишка в это время закрывал голову руками, пытаясь защититься от ударов.
И ведь знал же, что крики и просьбы не помогут, но все равно кричал. И ничего удивительного, что в ответ раздался лишь многоголосый гогот.
Его грубо толкнули, и мальчик упал прямо в здоровенную лужу — хохот стал ещё громче.
Толпа, не теряя времени, обступила лужу со всех сторон, мешая мальчику подняться. А если Питер и пытался, то при каждой такой попытке встать кто-то из компании ногой толкал его обратно.
— Хватит! Перестаньте! — снова взмолился Паркер. — Пожалуйста, хватит! — но в ответ опять громкий гогот.
— Знай свое место, чокнутый, — буквально выплюнул Флеш Томпсон, и пнул Питера ботинком в грудь.
Паркер понимал, что от него отстанут, что оставят его в покое, только если он перестанет сопротивляться. Это виделось шансом, в который он вцепился.
Питер тихо всхлипнул, но не пошевелился, не встал. И даже не попытался остановить ребят, которые под собственный смех напоследок выпотрошили содержимое рюкзака мальчика в ту же лужу. А после… после они все же ушли, обсуждая результаты бейсбольного матча, совершенно потеряв интерес к Питеру, будто того и не было никогда.
Наверху нависло свинцовое осеннее небо, не обещавшее ничего, кроме дождя, а внизу — огромная лужа: холодная, противная, грязная.
Питер почувствовал, как вода медленно забирается за шиворот, и поежился, но не столько от холода, сколько от отвращения к самому себе. Тошнота подступила — рождаясь в ногах, волной поднималась выше, своей едкостью щекоча корень языка, заставляя сглатывать снова и снова… снова и снова, лишь притупить это мерзкое ощущение. Паркер сжал кулаки до побелевших костяшек.
За что? За что ему это?..
Мальчик убрал со лба прядь мокрых волос, размазав по лицу грязную воду из лужи, и посмотрел вверх. Честно? В груди все сжалось от мысли, что под этим хмурым небом его одноклассники сейчас смеются и болтают с друзьями по дороге из школы. Может, они даже пойдут в зал с игровыми автоматами. И только Питер в луже: одинокий, нелепый, жалкий и никому не нужный.
Сил подняться не было — тело будто бы пропиталось усталостью, смешанной со слабостью.
А нужно ли вставать? Вдруг его место как раз в этой луже?..
Но Питер все равно встал на колени и принялся вылавливать из серо-коричневой жижи тетради и учебники. Они были мокрыми, грязными — одним словом, безнадёжно испорчены.
Паркер не хотел плакать, но снова не получилось сдержаться. Хорошо хоть, что удалось не разрыдаться при всех — прогресс, но слишком жалкий, чтобы вносить его в список своих немногочисленных достижений. А ведь Питер каждый раз обещал себе сносить все унижения с достоинством, но предательские слёзы все равно обжигающими кожу каплями лились без разрешения.»
Кто-то бы сказал, что Паркер сам виноват. Всегда можно дать сдачи, оттолкнуть и сбежать. Вот только говорить так легко. На деле же мальчишка был слишком слабым и хрупким, чтобы дать отпор даже кому-то одному, а там речь была о целой толпе — у него с самого начала не было ни единого шанса, к тому же, если бы сопротивлялся дольше, все стало бы хуже. И это не глупое и бездумное предположение. Трусливо и жалко? Что ж… так и есть — достойного в подобном было мало. Просто порою ничего другого не оставалось, если не было желания очнуться в больнице. Какой из него после этого герой?.. С того самого момента, когда простой щелчок оборвал жизни Таноса и мистера Старка, прошёл год. И это время было до крайности насыщенным, особенно поначалу, хотя иного ожидать не приходилось. Празднования, интервью, приемы, похороны — все это захватило Паркера в круговорот. И пусть парень постарался по возможности избежать всего, но выходило откровенно плохо. Всё это сводило с ума. А тем временем взрослая жизнь, которая раньше казалась чем-то недостижимым, наступала на пятки. Жизнь не стояла на месте. Нью-Йорк постепенно восстанавливался. Все камни вернулись на свои места. Сержант Барнс практически полностью восстановился. Агент Бартон оставил службу и вернулся к семье. Тётя Мэй сыграла свадьбу. Питер, как и планировал, поступил в Массачусетский Технологический Институт. Экзамены сдал легко. Хвастливо? Может быть. Но ожидаемо… Паркер много сделал для этого, долго готовился. У Нэда тоже всё вроде удачно сложилось. Благодаря Пеппер, акции компании мистера Старка не упали, а лишь поднялись. Фьюри восстановил Щ.И.Т., предложив Питеру работу, на что он согласился. Так что, не так уж и плохо, верно? И в начале Паркер так и пытался думать: «все не так уж и плохо». Паркер сам не заметил, как все в его жизни неуклонно стало лететь под откос. Смешно признаться, но сейчас даже не мог сказать с уверенностью, что «улетело» первым. Дружба? Время истончило ее. В какой-то момент с Нэдом встречи стали все реже, если не считать коротких сообщений в чате с дежурным приветствием. Тётя Мэй? Её не хотелось беспокоить своими проблемами, учитывая, что она выстраивала свою семейную жизнь. И была вполне счастлива. Учёба? Честно говоря, поступая в университет, у Питера было много надежд. Вот только он сильно не поспевал за программой. И вроде не глуп, но думать, как раньше, будто бы не получалось. Причём, настолько, что сам не заметил, как оказался на грани исключения. Работа в Щ.И.Т.е? Ведь об этом он и мечтал верно? Защищать мирных граждан, бороться с преступностью, спасать мир — делать то, что он умел. Но действительность громко смеялась. К оперативной работе его так и не допустили, если не считать, конечно, поимку мелкой шушеры под надзором кураторов и сбор останков внеземных объектов у агентов, которым давали более серьёзные задания, для дальнейшей транспортировки этих объектов в специальное хранилище. И вроде Питера был рад и за Нэда, и за тётю, даже за Фьюри, но… Паркер остался один. И вроде не из тех, кто боялся одиночества, и раньше частенько оставался один. Но эти два одиночества были разными. Раньше даже когда был один, он мог увидеться с Нэдом, поговорить с тётей Мэй, наговорить всякий глупостей Хэппи, чтобы он передал это Старку. А сейчас? Нэд: «Прости, у меня тут завал. Сегодня вот вообще никак. Давай на следующей неделе.» — и Питер знал, что на следующей неделе тоже не выйдет. Тётя Мэй: «Дорогой, прости… мы как раз с Хэппи собираемся на озеро. Я позвоню, как приеду.» — когда приезжала, забывала позвонить, Паркер набирал сам, но тётя была либо занята, либо он просто нарывался на автоответчик. Ещё была Пеппер. Питер даже позвонил ей, но смог выдавить лишь соболезнования, слишком неловко, слишком стыдно, слишком много вины, всё это забивало глотку настолько, что сказать что-то ещё не получалось. Одиночество будто обволакивало его, как плесень или мех, разрастаясь вглубь и вширь, отравляя всё вокруг. И вроде у Питера была жизнь до мистера Старка, его смерть пусть и стала бы тяжелым ударом, но не должна была повлиять на все, вот только… повлияла. Действительность медленно обращалась пеплом и разлеталась, как если бы тот роковой щелчок повлиял бы и на неё. Кажется, директор Фьюри советовал чаще ходить к психологу, быть откровеннее с ним. И, наверное, действительно стоило бы. Вот только Паркер даже те обязательные сеансы переносил с трудом. Быть откровеннее? «Я был не готов потерять обоих родителей так рано», «Некоторое время я был уверен, что после укуса перестал быть человеком», «У меня стояло на собственного наставника, хотя у того была невеста», «Я чуть не стал причиной смерти множества людей, чтобы впечатлить наставника, ну, или потому что испытывал к нему чувства и хотел взаимности» и… это лишь верхушка айсберга — после такого его психологу самому понадобится психолог, если не психиатр. Так что, такое решение к проблеме не подходило. Но даже это… ещё не все. Если бы у него спросили: «Что ты чувствуешь прямо сейчас?», он бы ответил просто — «ничего». Внутри были лишь пустота. Да, не чувствовал ни черта. Будто ему плевать, перегорел. Наверное, мозгоправ из Щ.И.Т.а посоветовал бы начать вести дневник, попытаться объяснить письменно свои ощущения. Но Питер не сможет написать. Слов просто не найдется. Да и как-то поздновато для чего-то подобного. Вот ведь ирония, не правда ли? Он не чувствовал ни черта. Вообще ничего. Люди считают боль худшим ощущением... это не так. Что может быть хуже этой бесконечной тишины внутри него? «Да что с тобой не так, Питер?» — вопрос напрашивался сам собой, и в ответ на него так и хотелось крикнуть: «Слишком много! Слишком много чего не так! В этом и беда, да? Много чего не так, и это не изменить. Никак.». Время шло, и пустота, которая появилась, стоило только мистеру Старку погибнуть, так никуда и не делась — она оплетала его неразрывным жгутами, не позволяя толком вдохнуть живительного кислорода. Что чувствует человек, когда его душат? Сначала ощущаешь, как сдавливает горло. Глаза слезятся. И во рту появляется очень… очень кислый привкус. А потом будто кто-то зажигает спичку, прямо у тебя в груди — все тело горит. Пламя заполняет легкие, горло и проникает в глаза. И, наконец, огонь превращается в лед. Будто сотня маленьких иголок пронзает твои пальцы. Сначала видишь звезды, затем темнота. Стыдно признаться, но бывало и такое, что, выходя из какого-нибудь паба, Паркер хотел сдохнуть — казалось, только это было способно заткнуть ту пустоту внутри. Иногда это желание становилось настолько сильно, что парень замирал на середине дороги, всерьёз раздумывая о том, какой забавной и бесславной могла бы быть его смерть под колёсами автобуса — Таноса бы это особенно повеселило. Однако в самый последний момент Питер все же уходил с проезжей части, решая продолжать ту предсмертную агонию, в которую превратилась его жизнь. Паркер медленно подошёл к окну, останавливаясь почти вплотную к нему. В руках уже была кружка с кофе. Питер помнил это состояние в природе с детства и не мог объяснить, почему все именно так. Оно начиналось только ясным утром, чуть раньше восхода солнца, до его первых лучей. Безоблачное небо уже начинало высветляться и медленно, словно нехотя, разбегалось множеством красок и оттенков. Глубокую темно-синюю бирюзу, плавно перетекая из одного цвета в другой, сменял туманный нежно-розовый, постепенно становясь ярким, насыщенным, почти алым… Разом смолкали ночные птицы, а утренние, проснувшись, еще не пели, а словно ждали чего-то. Земля лежала еще темная, незрячая, сумеречная, но уже не ночная. Она медленно просыпалась и тихо избавлялась от ночных, окутывающих ее невесомых покровов. Если дул ветер, то наступал полный штиль. Вместе с птицами все в мире замолкало и становилось оцепенелым, но уже не спящим. Все живое и неживое в единый миг замирало, словно парализованное, и этой неведомой стихии всецело подчинялся и человек. Отчего-то становилось страшно нарушить вселенскую минуту молчания… Питер не понимал, что происходило с ним в это время, да и не нужно было понимать. Очень важно было прочувствовать это состояние до спирающего горло комка неясной и какой-то высочайшей тревоги, до волны озноба, пробежавшего по телу, до слезы, словно выдутой ветром. Все это происходило не часто, лишь, когда ему случалось в предрассветный час быть уже на ногах и пережить недолгие минуты неведомого спокойствия, такого всегда необходимого. Паркер запустил пятерню в волосы, зачесывая их назад, шумно выдыхая — этот жест был буквально пропитан какой-то растерянностью, даже отчаянностью, словно парень оказался перед проблемой, которую так просто не решить. На миг подумалось… а что бы сказал мистер Старк, окажись он вдруг рядом и увидь Питера в таком состоянии?«Я тобой разочарован.»
Всего три коротких и лаконичных слова. Вот только смысла в них сокрыто было гораздо больше, чем могло показаться на первый взгляд. И да… это были бы именно эти слова. Вот только ими бы не ограничился… Паркер будто бы видел его в этот момент… словно он был действительно здесь, рядом. Питер бы лишь сжал губы ещё сильнее, от чего те превратились бы в тонкую линию, в то время как в его глазах прочно застыло разочарование — именно так он посмотрела на Паркера тогда… на крыше. Правда в том, что каждый такой взгляд оставлял саднящие царапины-порезы где-то внутри, в наличии которых Питер вряд ли бы признался даже самому себе.
«Я тобой разочарован.»
Но сейчас Питер был бы рад даже этому. Пусть мистер Старк разочаруется, посмотрит на него этим своим взглядом, поджимая губы, но главное, что при этом он будет живой и рядом. Вот только… Не посмотрит. Не подожмёт губы. Не окажется рядом. А все потому что… Питер его не спас. Не справился. Не смог. А ведь он даже ходил к мист… Доктору Стрэнджу. Сначала была робкая просьба…«Нет. Я не стану этого делать.»
Мистер Стрэндж говорил про правила, про баланс, про риск того, что от любой малейшей детали, если та изменится, победы не будет, что мистер Старк знал, на что шёл, что это был единственный шанс и ещё много других разумных вещей. И Паркер его понимал, правда, понимал. Вот только легче не становилось. …потом просьба была не такая уж и робкая, ответ на неё оставался неизменным. А в один из разов так и вовсе уснул на ступеньках у самых дверей Храма в надежде, что мужчина ответит согласием, но…«Повзрослей, Питер.»
«Время не твоя личная игрушка.»
«Ты не Бог, чтобы рисковать чужими жизнями.
«Я не стану возвращать тебя в прошлое ради неясных подростковых прихотей!»
Прихоть, да?..***
Нью-Йорк напоминал собой самый настоящий живой организм, как и положено мегаполису. Кирпичные многоэтажки выстроены зубчатыми обезличенными рядами с промежутками геометрических линий дорог, из-за чего все это напоминало один большой и нескончаемый лабиринт. Дома-зубья щетинились антеннами и проводами, как дряхлые ежи, насадившие на свои иглы всякий ненужный мусор. Было четкое ощущение, что неопытный и сумасшедший хирург сшил трясущейся рукой множество организмов в свое надтреснутое каменное единое целое, осыпающееся мелким крошевом и рыдающее трещинами. «Кровь» без устали циркулировала по так называемым сосудам, тело постоянно меняло клетки — обмен информации, свежий поток неизменно стирал устаревшие данные, переливаясь, вспыхивая и подрагивая в мерном пульсе своих артерий, создавая тем самым свой особый низкочастотный гул. Ночь на город опускалась медленно и тягуче — наверное, так же как переливается густой кисель через край переполненной чашки. Небеса смуглели издевательски постепенно. Солнечный диск нехотя проваливался за горизонт, разбрызгивая в стороны кроваво-золотистые блики, будто бы стремясь ими зацепиться за свинцовые тучи и задержаться подольше. В зданиях вокруг уже зажигали свет, и по этажам расползались причудливые геометрически рисунки, созданные бликами от стекол и тенями. Под кронами деревьев, в кустарниках и пустынных закоулках улиц уже появились сумеречные тени, клубившиеся в ожидании момента, когда солнце окончательно исчезнет и синее полотно поменяет свой цвет, станет черным. Озарялись неоном вывески кинотеатров и баров, где в этот час собирался веселый и шумный народ. На улицах появлялось все больше народу, не смотря на то, что парило даже больше, чем днем, такое ощущение, что скоро должна была начаться гроза, воздух был душный, нестерпимо влажный, как перед дождем. Погоду легко можно было считать по юбкам девушек, неизменно укорачивающихся с каждым градусом, растущим по шкале вверх. И по тому, как стремительно с парней слетала верхняя одежда. Тут даже гидрометцентр не нужен. Именно эта преддождевая невыносимая осеняя духота и встретила Питера, стоило ему выйти из штаба Щ.И.Т.а. Паркер запрокинул голову, смотря прямо в монохромное небо. На улице хуже, чем в парилке. Сгустившиеся на небе тучи лишь обещали дождь, даже грозу, но никак не могли разродиться. Если бы пошёл ливень, стало бы легче, хотя бы ощущение грязи на теле перестало быть таким отчётливым. Вообще Питер думал, когда его вызвал директор Фьюри, что отправится сегодня с отрядом по наводке в ночной рейд. Но вместо этого был «разговор за чашкой индийского чая» — от чая Паркер отказался, а вот от разговора, к сожалению, не смог. Так что, они поговорили за жизнь. Ничего важного. Разговор не удался с самого начала. А итогом стало то, что директору Фьюри не понравилось, как выглядел Питер, который на прошлой недели подрался с сослуживцем из-за какой-то мелочи, и… в конце разговора, приправленного индийским чаем, его временно отстранили со службы, даже от тех мелких заданий, что ранее были возможны, благодаря условию, что Паркер разговаривает с психологом — директор Фьюри тут же дополнительно выделил, что не пытался этим наказать Питера, скорее, заботился о нем, посоветовав ему все воспринимать, как отпуск, не более. В гробу Паркер видел такой отпуск, но положенную в этой ситуации благодарность все же из себя вытолкнул. На душе было до отвратного тошно. А ведь, помимо этого, его вызывал в институт его куратор. Там, видимо, тоже будет «разговор за чаем» — забавно, если чай тоже будет индийским. И Паркер примерно представлял, о чем будет тот разговор: снова повысилась вероятность отчисления. И если раньше подобное пугало, то сейчас уже как-то не особо. Питер так долго смотрел в небо, что заболел затылок, а вместе с ним и шея. Оно казалось прямо сейчас ему невероятно тяжёлым, прибивающим к земле, давящим на плечи. И закономерным финалом стало то, что Паркер направился в один из пабов, куда зачастил за последний месяц. Питер уже остановился у входа с вывеской «Последний шанс» — именно так называлось это место. С губ сорвался смешок, с нотками какого-то странного лишь своего собственного безумия и отчаяния. Этот звук, буквально вырвавшийся из него, никак нельзя было сдержать. А все из-за чертовой вывески, которая сейчас казалась ему самой настоящей странной и по-своему гротескной насмешкой над ним, над его жизнью. Конечно, Паркер не верил, что если зайдет туда, то что-то изменится. Но и пройти мимо… не смог. Ноги будто бы отказывались идти дальше. Питер зашёл внутрь под звон колокольчика. Освещение тут было тусклым, почти интимным — наверное, темнее, чем следовало бы. Впрочем, разглядывать тут было особого нечего, если быть честным. Посуда и интерьер абсолютно безликие на первый взгляд, но стоило провести широкой ладонью по барной стойке, чувствуя каждую трещину, скол, как приходит понимание, что даже с внешней безликостью, у этого места был свой характер, имелась неповторимая история — это привлекало гораздо больше, чем абсолютные гладкость и идеальность «новомодных» дорогих заведений. Сам зал, к слову, оказался довольно просторным, но не огромным. Беззубая в своей громкости музыка играла на фоне — приятная, вибрирующая и по-своему неспешная. Куда ни глянь — все заведение будто собрано из одинаковых безымянных кубиков, которые можно переставлять, как угодно, с равным успехом. Питер обвел взглядом зал, отмечая, что тут не так уж и людно, хотя некоторые места все же оказались заняты. Взгляд невольно остановился на девушке, что одиноко сидела за столиком у окна, в которое и смотрела задумчивым взглядом, сжимая в руке кружку пива, но пить по какой-то причине не спешила, словно заказала его и вовсе лишь для того, чтобы в своём милом и скромном виде хоть немного подходить месту, где оказалась. Наверное, она ждала кого-то, ведь, будь иначе, выбрала бы одиночный столик среди обилия свободных, но в итоге сидела за тем, вокруг которого, помимо её собственного стула, имелось три пока ещё никем незанятых. Питер, заказав пару шотов, занял место за угловым столом в тени деревянной колонны. Нет, внутри себя Питер, конечно, сопротивлялся все то время пока шёл бару и имел возможность повернуть назад, но пока продолжался этот внутренний монолог на тему, что такое «хорошо», что такое «плохо», он уже оказался в баре, а его пальцы с каким-то внутренним отчаянием обхватили шот, напиток в котором в здешнем освещении напоминал колдовское зелье. Хватило бы просчитать «раз-два», чтобы первая рюмка опустела. Ведь именно на счете «два» Каору опрокинул шот в себя, алкоголь хлынул внутрь, обжигая язык и горло, из-за чего юноша поморщился. После первого шота пошёл второй. Питер запрокинул голову, прикрывая глаза. Жестокая шутка. Нет, серьезно. Реклама алкоголя горазда на разного рода обещания. Но вот уже в который раз Паркер убеждался, что та безбожно врала, легко обводя вокруг пальца тех наивных ребят, кто «повелся» и продолжал «вестись» каждый раз в хлипкой, но при этом неубиваемой надежде на «чудо». А ведь Питер уже успел пробовать разные спиртные напитки, причём, самые разные и в неограниченных количествах. И нельзя было сказать, что те на него не влияли. Конечно, какое-то влияние было. Но обещанной свободы от власти разума в пользу бессознательного Паркер так и не получил в своих отчаянных и неустанных попытках ее обрести. Лёгкость, безумие, эйфория… все это, конечно, было, но из-за регенерации слишком ненадолго, чтобы успеть их прочувствовать. Да и без налёта искусственности не обойтись — даже под чем-то, Питер это понимал всегда. Разум цинично и мутировавшее тело раздражающе громко потешались над попытками выйти из-под их власти каждый-чертов-раз. В голове эхом вновь прозвучали слова мистера Стрэнджа. Хотя не то, чтобы Питер хотел их сейчас слышать. Впрочем, он много чего не хотел. Важно ли это было?..«Повзрослей, Питер.»
«Время не твоя личная игрушка.»
«Ты не Бог, чтобы рисковать чужими жизнями.»
«Я не стану возвращать тебя в прошлое ради неясных подростковых прихотей!»
Питер не Бог. Он понимал это чётко, как понимал и то, что рисковать чужими жизнями неправильно. Понимал, что если что-то изменить в прошлом, настоящее и будущее тоже изменятся — смотрел «Назад в Будущее», знал про чертов «Эффект Бабочки». Он всё это понимал, но…
«Но один… особенный, верно? Если ты не отдашь перчатку, мы оба знаем, что случится. Ваши жалкие попытки увенчаются успехом. Но ты… потеряешь Его. Готов ли ты заплатить эту цену?»
Питер не готов. Он понял это слишком поздно. Он был не готов платить за победу такую цену. Почему он вообще должен был платить? Питер опрокинул в себя третий шот, с шумом выдыхая после.«Ты не Бог, чтобы рисковать чужими жизнями.»
— Не Бог… — губы скривились в жёсткой усмешке. — А есть ли хоть один Бог, который бы рискнул всеми этими жизнями? — вопрос в пустоту без какой-либо надежды на ответ. — Ну, почему же? Есть великое множество подобных Богов…— раздаётся негромко из-за спины совсем рядом, пока чутьё молчало, словно не фиксируя угрозы. Голос. Сначала был именно голос. Голос совсем рядом оказался неожиданностью, почему-то выбивая из колеи, стоило тому только зазвучать, невольно сбивая дыхание Питера с ровного ритма, заставляя глаза на миг расшириться, а его самого вздрогнуть. Гармоничный, густой, глубокий, бархатный… В голову Паркера пришло совершенно дурацкое сравнение с заклинателями змей, но от чего-то прямо сейчас это сравнение казалось наиболее точным, близким — должно быть, те умельцы в чурбанах звучали так же. Словно сотканный изморозью из шёпота хвойных рощ с едва ощутимой медно-терпкой горчинкой крови на вдохе чужой аромат нанёс удар по обонятельным рецепторам парня — аромат не тяжёлый, не давящий, наоборот, будто бы невесомый. Когда первый шлейф развеивается, появляется следующий… запах металла, войны… крепкий, горчащий, дымный, слишком хорошо знакомый сам по себе, чтобы остаться неузнанным. А ещё… ещё была мята, но не та дерзкая, взрывная, как будто прямиком из жевательной резинки, а всё более травянистая, отсылающая мыслями к каким-нибудь отварам и настоям, от её ледяной свежести даже слегка приятно пощипывало в носу. Совершенно нечеловеческий аромат в своих сочетаниях — люди так не пахнут. И осознавая это с чутьём, что хранило зловещее молчание, Питер так и замер, будто бы застыл, окутанный чужим ароматом, находясь будто бы в коконе, не в силах даже обернуться, чувствуя, как чужое дыхание касается его кожи. Слишком близко! — Может, ты неправильно молишься?
