С высоты в двадцать сантиметров

Иногда происходят вещи, которые не должны были случаться. Так думает Дазай, который в кои-то веки не связывает эту фразу с чем-то ужасным. Он просто смотрит в коробку, обнаруженную в кладовой квартиры Чуи, и пытается помыслить хоть о чём-нибудь кроме «И как я оказался в таком положении?». Если смотреть в ретроспективе, то ничего подобного и правда не должно было произойти. Всё начиналось немного символично, без всяких неожиданных поворотов. Встреча в небольшом и уютном ресторанчике на окраине Йокогамы, за пределами зоны ответственности мафии. Тогда Дазай сделал из хайболла с виски всего пару глотков, так, для приличия. Чуя, сидящий напротив, пригубил вина и тоже убрал свой бокал в сторону. — Ну что, серьёзный разговор? — спросил Накахара, и по его лицу было всё понятно: он нервничает и сомневается в том, что собирается говорить. Дазай мог бы пошутить или просто встать, уйти из ресторана, не заплатив, и прошлёпать до ближайшей станции метро. Доехать до общежития Агентства или броситься под поезд в тоннеле — опционально. Но вместо этого он остался сидеть на месте, незаметно вытер под столом вдруг вспотевшие ладони о брюки и кивнул. Они говорили час, может больше. За окном рядом со столиком уже начало смеркаться, и горизонт больше не уродовала отвратительная башня: две недели назад её стёр с лица земли волшебный дракон, которому Чуя затолкал в глотку кусок высотки. Осознавая это, Дазай рассмеялся и поймал удивлённый взгляд. — Прости-прости, — сказал он и улыбнулся. — Я просто подумал, что твои навыки пихания кому-нибудь в рот огромных штук могут пригодиться. Чуя не понял, издал неопределённое «а» и замолк. Возможно, шутка была несвоевременная, но после неё Осаму почувствовал, как его отпускает. Они виделись до этого после конфликта с Гильдией, и встреча была странной. Разговора не получилось: Дазай просто сбросил ему адрес на телефон (и никак не прокомментировал, откуда у него номер), и по назначенной точке нашёлся небольшой отель: старый, с обшарпанными грязными стенами. Вместо душа в номере была просто дырка слива и скромная рваная шторка, унитаз явно не мылся годами. Пыльные и дурно пахнущие занавески закрывали продуваемое окно, и Чуя даже не решился присесть на кровать, застеленную пожелтевшими простынями. На ней устроился Дазай, а сам Накахара прижался спиной к шкафу, пообещав себе сжечь потом плащ. Они просто находились там и смотрели друг на друга. Молча. Что это было — Чуя так и не понял, но после этой тишины на двоих он ушёл вместе с Осаму и в следующий раз был готов действительно пообщаться. Что-то эта ночь изменила в нём, и уже в ресторане он вывалил всё, что было на душе: наивную детскую обиду, разочарование, усталость, желание сделать больно за то, что Дазай сделал с ним самим. Он спустился в беседе до самых глубин своей души и, кривя губы, припомнил всё, включая то странное влечение, которое было между ними в мафии. — Ты, — сказал Чуя, не глядя на Дазая, — даже не представляешь, как меня от тебя тошнило порой. И это, наверное, то, что называют сублимацией, потому что в какой-то момент мне надоело бить тебе рожу. Хотелось сделать что-то другое. Совсем другое. — Ох, — отозвался Осаму. Он поболтал виски в бокале, но не притронулся к нему губами: только смотрел в стекляшку и радовался подспудно, что в ресторане используют кубики, а не шарики. — Редкий случай, когда я готов сказать, что согласен полностью. Чуя меня страшно бесил, до скрипа в зубах хотелось заставить тебя перестать быть… Таким. «Каким?» — порывался спросить Чуя, но сделал скидку на атмосферу вечера и не стал. Дазай, судя по его лицу, и так был на грани какого-то истеричного срыва: у него дрожали пальцы и стекала капля пота по виску. Уровень контроля, который он сам себе установил, поражал, и давить на него сильнее отнюдь не хотелось. После этой встречи они виделись ещё несколько раз, заходя в беседах всё дальше и дальше в глубину странных эмоций, пока они не ударили обоих на отлёте. Как звонкая струна с хлопком рвётся и бьёт по пальцам до кровавых полос, напряжение между ними треснуло и вылилось горячим и неопределённым. Целоваться было удивительно правильно. Иногда кусать от переизбытка давления в теле, до крови сжимать нежную кожу на губах, а потом успокаиваться и понимать, что больше не нужно бороться за что-то: внимание, собственную честь, место в мафии, место в этой всей грёбаной жизни. Время и возраст расставили их по местам, и Чуя вдруг осознал себя слишком взрослым для тех чувств, что носил в себе всё это время. А Дазай, кажется, вообще был в ужасе и радости от того, что может быть таким собой хоть с кем-то. Нет. Не с кем-то. С Чуей. — Я хочу тебя, — сказал как-то Осаму и опешил от собственных слов. Он поймал чужой взгляд и попытался отшутиться сразу, но слова не сошлись в нужное предложение, и вместо юморески с его губ сорвалось невнятное бормотание и смех. Первый их раз случился где-то между проблемами и проблемами: спокойной жизни никому в Йокогаме не светило, пока по ней шатались эсперы всех цветов и мастей. Но даже в хаосе будней Чуя умудрился найти свободный вечер, сотворил какое-то подобие ужина и выпил вина, пока сидящий рядом Осаму цедил алкоголь из своего бокала. Пожалуй, им обоим надо было немного смелости, чтобы переступить через годы затворничества и вскормленных принципов. Удивительно другое: на этой ночи ничего не закончилось. Вспоминая то время, сам Дазай думает, что это было бы логично. Но потом понимает, что нет, совсем нет. Их секс не был порывистым и агрессивным, на волне пьянства или адреналина. Не было этой яркой единовременной вспышки, после которой Чуя мог бы неловко натянуть брюки и, пыхнув сигаретой, выйти прямо через окно на улицу, сбегая от собственных чувств. Не было какой-то невнятной истерики и желания просто почувствовать себя живым со стороны самого Осаму: такого, после исполнения которого было бы логично вскрыться, пока свежи воспоминания. Всё было очень правильно и медленно, они шли к этому месяцами встреч и разговоров, чтобы в итоге не поставить точку, а нарисовать целую кучу запятых. Лёжа на спине и хватая пересохшими губами воздух, Дазай закрывал глаза рукой и ощущал себя восхитительно пустым: наконец-то никаких лишних мыслей. Он улыбался самому себе и слушал, как ворчащий Чуя скатывается с кровати, бредёт в ванную, чтобы оттуда притащить мокрое полотенце и бросить его на чужой испачканный живот. — Ты не будешь тут спать, пока не вытрешься, — с укором сообщил Накахара. Его голос не звучал недовольно или раздражённо, и Дазай поспешил посмотреть на него, чтобы убедиться. Чуя был прекрасен. В проникающем через окна жёлтом свете фонарей, он прижимался плечом к стене, полностью обнажённый. Обычно уложенные волосы разметались по его лицу, спустились завитками на ключицы и грудь. Подтянутый живот с чётко очерченными мышцами пресса был бледным и влажно блестел, а прямо под ним начиналась тонкая рыжая дорожка волос, сбегающая к члену. И всё это — осознал Дазай — досталось вдруг ему. В кои-то веки он не собирался просрать всё. Так начались их немного странные отношения. Процесс узнавания друг друга и самих себя был приятным, потрясающим, выше всяких похвал, но… В какой момент это подобие романтики переросло в связь, где наружу полезли самые разнообразные фетиши? Возможно, всё началось в момент, когда Чуя обернул вокруг головки члена Осаму пальцы, спрятанные в чёрной ткани перчаток. Или же когда Дазай до хруста в шее запрокинул голову назад, позволяя натянуть вокруг неё бинты на манер удавки. Или всё дело в том, что Чуя, прогнувшись в пояснице и сипло застонав, дал себя растянуть полностью одетому Дазаю. Открывшиеся горизонты ошеломляли. Это было похоже на то, что ему вдруг стали доступны все тайны мира, но только они были ужаты до размера квартиры Чуи. И сам Чуя… Ох, он позволял так много и более того — сам хотел этого. Они экспериментировали от раза к разу. Порой им даже не приходилось раздеваться, чтобы доставить друг другу удовольствие. В сексе выработался абсолютно новый уровень доверия, и Чуя не боялся закрывать глаза, если ему буквально приказывали, а Осаму был готов подставить под жалящие поцелуи покрытые шрамами спину и ноги. Иногда это приобретало действительно необычный оборот, и, наверное, это один из тех самых дней. Дазай смотрит в коробку ещё раз, моргает дважды, закрывает её крышкой и ставит назад на полку, пряча за ворохом висящей одежды. Он не должен был найти это, пожалуй, но он да, и теперь красочные образы заполняют сознание, а во рту собирается густая сладковатая слюна. Чёрт побери, это даже не самое откровенное, что он видел на Чуе — тот раз с кожаным бельём вне всяких похвал, — но картинки грузят мозг до самого вечера. Чуя возвращается домой к девяти и выглядит так, будто он простой офисный сотрудник: немного уставший, но спокойный. Даже без пятен крови на рубашке. — Ты шатался по окрестностям, курил и, возможно, бросал в окна домов кирпичи, — говорит Осаму, не отрываясь от помешивания рагу на сковородке. В какой-то момент он научился греть пищу на плите, и Накахара даже доверил ему это, так что к его приходу по квартире распространяется великолепный аромат. — Что ты несёшь? — Чуя бросает плащ на спинку дивана и падает на него, вытягивая ноги. — А, я понял. День был слишком спокойный. Пара бумажек, собрание. — Ты недоволен. — В ярости. Хочу найти заброшенное здание и действительно пошвыряться в него кирпичами. Или валунами. Или твоим тупым тельцем. — Грубо, — Дазай улыбается и дёргает выключатель на плите. Он цепляется взглядом за обтянутые узкими чёрными брюками бёдра и моргает до тех пор, пока перед глазами перестают плясать видения. — Предлагаю поесть и поискать тебе такое здание. И чего тебе не сиделось в низших рангах, Чу? Накахара подбивает пальцем неснятую шляпу и смотрит в ответ. — Издеваешься, сукин сын? — О, даже не думал! Просто говорю, что ты зря показал Мори свои умственные способности. Не пойми он, что ты умнее, чем кажешься, — никто бы не свалил на тебя бумажную работу и управление Исполкомом. Всякий раз, когда Осаму вот так невзначай отвешивает комплименты, на лице Чуи на мгновение застывает трогательная растерянность. Он приоткрывает губы, глядит яркими глазищами и, кажется, перестаёт дышать. Выступивший на скулах румянец тут же прячет, тряхнув волосами, и фыркает. — Да-да, зачтено, ты прощён за своё ублюдское выражение. Они едят и говорят буквально ни о чём. Чуя размахивает палочками в воздухе, едва не роняя с них кусочек мяса, и от души матерится на всё подряд: дрянных водителей, жару, глупых аналитиков из отдела. То, как Мори его загружает заданиями, Накахара описывает скромным «немного раздражает». Дазай, запихивающий в себя овощи, воодушевлённо ему кивает, и это превращается в разговор о том, как круто было бы затащить Куникиду Доппо в мафию: он бы точно навёл порядок в документах. Осаму не пытается всерьёз анализировать, но краем сознания улавливает, что такие ужины с Чуей — единственный шанс накормить свой организм чем-то питательным. Сам Накахара это более чем прекрасно понимает, а потому даже до смерти уставшим садится за стол, чтобы пообщаться и набить желудок. Идеальное сосуществование, на самом деле. Оно станет ещё более идеальным, если… — Я тут заглянул в твою кладовую сегодня, — говорит Осаму, когда тарелки опустели, а кружки наполнились чаем. — И что ты там забыл? Придуркам вход воспрещён. — Ты туда заходишь регулярно, так что пересмотри политику пропусков, мини-мафия. Главное, что я там нашёл. Лицо у Чуи делается какое-то совсем несчастное: он сводит брови, отставляет чай и устало качает головой. — Ну давай. Таблетки от бессонницы? Свои детские фотки? Розовые банты и заколки-бабочки? Письма с угрозами? Дазай честно не удивляется ничему из этого, но брови всё равно вскидывает. — Зачем ты хранишь письма с угрозами? — Дороги как память, — Чуя отмахивается и стучит пальцами по столу, хмурясь. — Не тяни уже, что тебя так впечатлило? Перебирая в уме все возможные и не очень подводки к теме, Осаму успевает накидать вариант, где он начинает монолог с создания вселенной. Там будет что-то и про богов, и первых греческих атлетов, что выступали обнажёнными, и пляжные сезоны — любой отрывок информации пришёлся бы кстати. Но в итоге он просто честно сообщает, глядя на Чую поверх поднятой чашки: — Ботфорты. На каблуках. Немного греческого мужества сейчас бы не помешало, конечно. Несмотря на то, какие отношения у них сложились, Дазай не совсем в ладах с такой открытостью. Ему было сложно выдавливать из груди слова признаний, но всё получилось прекрасно. С фетишами, особыми практиками и сексуальными предпочтениями всё немного хуже. Что из предложенного им будет воспринято нормально? Чуя никогда не устраивал скандалы, не называл его «извращенцем» — кроме того случая, когда Осаму съел карааге с клубничным джемом. И всё равно каждый раз казалось, что вот-вот Дазай тронет ту грань, за которой стоит твёрдое «нет». Дело не в том, что Чуя откажет. Дело в том, что Чуя может о нём подумать, и с определённых пор это стало очень важным. Но те ботфорты… Ох, это даже близко не самое фетишистское, что он бы хотел попробовать — безобидные кожаные туфли-унисекс, высокие, на шнуровке и с острыми каблуками. Они не могут переплюнуть ни тот странный вечер, где Чуя воспользовался глушителем от пистолета не по назначению, ни историю с шестьдесят девятой позой. И тем не менее, вспоминая сейчас всё это и накладывая сверху новую фантазию, Дазай чувствует, как в голове начинает странно шуметь. — …ай. Дазай Осаму. Он дёргается не от того, как Чуя его зовёт, а от давления между ног. Стащив под столом лакированный ботинок, Накахара устраивает ступню на чужом стуле и шевелит пальцами, нажимая ими на выпирающую ширинку. — Да, я слушаю, — говорит Дазай и дёргает веком, когда прикосновение становится сильнее. Ладно, кажется, первый барьер в виде «предложить» они прошли успешно, и, судя по действиям Чуи, можно переходить ко второму. — Не расскажешь, откуда они взялись у тебя? Те ботфорты. Чуя молча качает головой и дёргает уголком губ. Он неотрывно смотрит Осаму в глаза, а под столом творит что-то невообразимое: давит, оглаживает пальцами ног, подцепляет ими пряжку ремня. — Не расскажешь, — продолжает Дазай и улыбается в ответ: хитро и более уверенно. — Ладно, тогда как насчёт дефиле? — С чего ты взял, что это вообще мои сапоги? — Накахара чуть склоняется над столом и добавляет совсем тихо: — Может, это кто-то из моих бывших их оставил. Это такая детская и глупая провокация, и Осаму не сдерживается от короткого смешка, который тут же срывается в негромкий стон: их разговор не значит, что Чуя бросил свою странную затею довести его до оргазма ступнёй, чёрт возьми. — Я не сомневаюсь, что у тебя хватало пассий в прошлом, — наконец отвечает Дазай, с трудом удерживая зрительный контакт. Хочется откинуться на спинку стула, закрыть глаза и расстегнуть брюки, дав больше свободы. — Но всякие памятные сувенирчики ты хранишь только от меня. — Туше. Тело под бинтами горит, пот жжёт совсем свежие шрамы, оставшиеся после последних миссий Агентства, а шум в голове только усиливается. Дазай терпеливо ждёт, стараясь держаться ровно, и это делать легче, когда он понимает, что сам Чуя постепенно проваливается в тёмную пучину. У него на лбу выступает влажная испарина, а губы подрагивают в улыбке. По скулам плещет густым румянцем, наверняка безумно жарким, и Осаму тянется через стол, устраивая ладонь на полыхающей щеке. Целоваться, когда тебе в грудь упирается столешница, крайне неудобно, но ощущения от давления внизу заглушают всё. Они едва ли соприкасаются губами, вместо этого сплетаясь языками до момента, пока тонкая ниточка слюны не повисает в воздухе. От этого трещит по швам самоконтроль, который Дазай хотел сохранить до последнего, и он мелочно радуется, когда Чуя срывается первым. Он тянется вперёд, упираясь коленями в стул, и обхватывает пальцами за затылок, прижимаясь к Дазаю с глубоким и несдержанным поцелуем. Его дыхание, тяжёлое и сорванное, сбивается сильнее, как только Осаму отвечает, скользит пальцами с лица на шею и оглаживает ими впадинку между ключицами. — Жди здесь, — хрипло приказывает Чуя, отстранившись, и быстро ретируется. Дазай смотрит ему вслед неясным туманным взглядом, но ничего не видит: видения вспыхивают ярче прежнего. Он уже уверен, что Чуя наденет чёртовы ботфорты, и это будет великолепно, за гранью его фантазий. Более того — Осаму знает, что хочет сделать, и это будет не первый подобный опыт, но определённо особенный. Чтобы хоть как-то унять колотящееся сердце и прийти в себя ненадолго, он хватается за всё подряд: бездумно относит чашки из-под чая к посудомоечной машине, бродит вдоль кухонного гарнитура, подцепляет из плаща Чуи пачку Мёвиуса и зажигалку, закуривая у окна. Возбуждение становится немного терпимее, но всё равно ощущается электрическими разрядами, бегающими по ногам и животу. До скрежета зубов хочется стащить с себя мешающуюся одежду и хоть как-то расслабиться, но ломать атмосферу кажется кощунством. Он курит до самого фильтра, тяжело выдыхая дым через саднящие от поцелуя губы, прислушивается к шуму воды в ванной и ждёт. Непрошенный анализ лезет в мозг, и на какое-то время Дазай задумывается, а почему так сильно торкнула одна лишь мысль о Чуе в дурацких сапогах. Дело ли в его ногах, которые всегда идеальны, или в том, что кожаная амуниция на Накахаре смотрится крайне возбуждающе. Нет. Пожалуй, всё просто: дорвавшись до того, о чём было опасно мечтать раньше, Дазай просто хотел Чую любым и во всех смыслах этого избитого слова. Щелчок двери за спиной слышится очень хорошо. Осаму не оборачивается, продолжая наблюдать, как зажигаются и потухают окна домов напротив, а лежащая как на ладони Йокогама продолжает сиять. Дазай слушает, как по полу шлёпают голые пятки, и успевает придумать всякое. Но потом раздаётся отчётливый удар и яростное «Сука!» Чуи: видимо, он не вписался в поворот на кладовую и врезался в дверь. Веселье пузырится в груди и щекочет, когда Осаму прислоняется лбом к холодному стеклу и тихо смеётся. Жизнь и отношения с Чуей — просто и смех, и грех. Ему перестаёт быть весело, когда спустя какие-то минуты дверь кладовой открывается, а по полу громко стучат каблуки. Ровный ритм шагов Чуи не сбивается ни на секунду, а потом он говорит: — Ну, для кого я там завязывал эту дрянь? Смотри уже, что ли. Дазай дважды мягко стучится лбом об окно, чтобы привести себя в чувство, и оборачивается. Квартира никак не изменилась за то время, пока он на неё не смотрел, но кажется, что в ней даже свет теперь по-другому горит. На фоне распахнутых дверей в ванную и кладовую, небольшого беспорядка и неярко горящих ламп, Чуя выглядит удивительно органично. Никаких ассоциаций с порно или стриптизом — как будто эти конкретные сапоги всегда были частью гардероба Накахары. Он зачем-то оставил бельё и чокер, но кроме них — больше ничего, и смотрит Чуя вбок, скрестив руки на груди. Зацепленные в хвост волосы лежат у него на плече и спадают прядями на полыхающее лицо. Его искреннее смущение от собственного вида ощущается как что-то крайне очаровательное: это не зажатость, страх или желание переодеться назад, и Дазаю от такого доверия становится слаще на языке. Теперь они почти одного роста, понимает Осаму, когда подходит ближе, но не зацикливается на этой мысли. Его внимание приковано к обнажённым бёдрам: бледные, они резко контрастируют с блестящей чёрной кожей ботфорт. Как и ожидалось, сидят идеально. Тугая шнуровка идёт от самых круглых носок сапог и до конца, оканчиваясь плотной завязкой. Руки чешутся дёрнуть за неё — просто из дурацкой вредности, — но вместо этого Дазай неотрывно скользит взглядом вверх-вниз. Скромная декоративная пряжка почти на лодыжке слабо блестит, когда Чуя переступает с ноги на ногу и хмыкает. — Ну, ты доволен? Дазай не отвечает и вместо этого лишь поднимает голову, медленно кивнув. Стоит ему потянуться к плечу Чуи, тот делает плавный шаг назад, стукнув каблуками по полу. — Не вздумай, — говорит Накахара, хмурясь. Сперва Осаму теряется, выпадая из атмосферы, а потом понимает: за собственным немым восхищением он не заметил слабого красного сияния, ползущего по высокой платформе ботфорт. — Ты что, стоишь на Смутной Печали? — не удержавшись, хихикает Дазай. — А ты думал, что я реально умею ходить на этом ужасе? За кого ты меня принимаешь, придурок? Чуя злится, но в сложившейся обстановке это звучит беззлобно и даже мило. Дазай не рассчитывал, что будет чувствовать всё именно так: жарко, безусловно, но при этом трогательно-комфортно. Ему тепло и хорошо от такого Чуи, а ещё хочется всё-таки взять его за руку, поэтому он предупреждает: — Ловлю! И хватает Накахару за голую талию, чувствуя, как с пальцев срывается прохладная волна Исповеди. К чести Чуи, он даже не вопит, держится ровно, только колени у него слегка подрагивают от напряжения, когда Осаму в глупом и неровном вальсе тащит его за собой к дивану и роняет их обоих сверху. — У меня прекрасная мысль для Чуи. Я с ней хожу весь вечер. — Валяй, — дёргает плечами Накахара и заинтересованно склоняет голову, стоит Дазаю сползти на пол. — Ух ты. Если это то, о чём я думаю, то твой новый фетиш мне нравится. Продолжай. — Если это то, о чём ты думаешь, то… — Дазай не договаривает и показательно хлопает Чую по затянутому чёрной кожей колену, предлагая его сдвинуть в сторону. Вид отсюда, снизу, действительно великолепный. Накахара смотрит в ожидании, нетерпеливо закусывает губу и крепче стискивает руки на груди, поддаваясь напряжению. Его живот тяжело вздымается и опускается в такт дыханию, но вздрагивает, как только Осаму прижимается щекой к холодной коже ботфорт. Что-то очень правильное есть в том, что он сейчас делает, и Дазай награждает себя за верные поступки коротким поцелуем в место, где заканчиваются сапоги и начинается влажная кожа бедра. Ему в нос бьёт запах геля для душа, смешанный с тяжёлым ароматом новых туфель и мускусными нотками. Всё это кружит голову, заставляет закрыть глаза и прижаться губами выше, ближе к ткани белья. — Шутки про собак актуальны?.. — слабо хрипит сверху Чуя, и Осаму фыркает, хрипло смеясь. Когда вместо потенциальной хохмы про псов Накахара захлёбывается коротким вздохом, Дазай это чётко улавливает и жарко выдыхает. Тёплый воздух оседает на тёмном белье, по которому уже расползлось влажное пятно прямо поверх члена. Головка сильно оттягивает ткань, привлекая к себе внимание. Вместо того, чтобы дать его, Осаму вновь целует открытые бёдра, мягко и коротко прикусывает их, спускается ниже, цепляя языком шнуровку сапог. Под его пальцами оказывается каблук, и какие-то непрошенные дурные мысли одолевают голову Дазая в этот момент. Он отмахивается от странных образов и мыслей про сантиметры, давит ладонью на голень Чуи, заставляя того ещё сильнее раздвинуть ноги. Так намного удобнее, и Осаму, вцепившись ногтями в скрипнувшую кожу ботфорт, наклоняется ниже, чтобы зубами прихватить резинку белья и стащить мешающую ткань ниже. Тяжело и бешено бьётся сердце, а во рту скапливается густая слюна, когда Дазай чувствует, что ему на макушку опускается ладонь. Пальцы Чуи перебирают спутанные волосы, и он сипло сообщает: — Видел бы ты себя сейчас. Потрясающая картина. — Если сможешь вспомнить, где лежит твой телефон, разрешу сфотографировать. Чуя восторженно смеётся, но давится собственным смехом, когда качнувшийся член плотно накрывает чужой рот. Он невольно усиливает хватку и тянет Дазая за волосы, едва тот неосторожно проезжается зубами по чувствительной коже, но вспышка боли сменяется на нечто совершенно другое. Дазай плотно сжимает губы под головкой и ведёт острым кончиком языка по влажной расщелине, собирая на него густую смазку. Она наполняет рот и смешивается со слюной, стекает тонкой струйкой на подбородок, Осаму отстраняется на секунду, тяжело сглотнув, и целует горячую упругую кожу, спускается губами ниже по стволу, коротко лижет под ним и возвращается наверх, чтобы вновь повторить всё по кругу. То, как его несильно, но настойчиво тянут за волосы, заставляет Дазая вынырнуть из мутного омута, в который он успел погрузиться. Ему жарко, он почти задыхается от запаха и осевшего во рту вкуса, его слух улавливает чуть хриплые стоны Чуи, и это лучшее, что могло случиться с ними обоими этим вечером. Осаму позволяет чужим бёдрам двинуться навстречу, прикрывает глаза, когда мокрая головка проезжается по щеке. Он приоткрывает губы и прихватывает ими гладкий ствол, наконец освобождает одну руку, чтобы помочь себе пальцами. Когда горячий твёрдый член проскальзывает по его языку вглубь, Дазай мельком стреляет взглядом из-под ресниц. Ему абсолютно плевать, насколько глупо это может выглядеть, потому что у него самого есть возможность разглядеть Чую. Абсолютно потерянного, рвано дышащего, с блестящими каплями пота, застывшими на груди и животе. Накахара даже не смотрит в ответ: он чуть запрокидывает голову назад, обнажая шею с тугой чёрной полоской чокера, глотает воздух и что-то бездумно шепчет. Чуя в ботфортах или без них — все ещё Чуя, в такие моменты — открытый и прекрасный. Телу становится жарче, и Дазай коротко дёргает головой, вновь возвращаясь к тому, что хотел сделать всё это время. Он мягко посасывает головку и гулко стонет, пуская по члену во рту вибрацию. То, как под его пальцами вздрагивает ствол, а бёдра Чуи сжимаются рядом, говорит лучше всяких слов. Дазай бы позволил ему толкнуться сильнее и жёстче, но этого так и не происходит: движения навстречу плавные и мягкие, они заполняют Осаму осторожно, не вызывая никаких противоречий или дискомфорта. Такой контроль — однозначный, но внимательный — кажется чем-то очень правильным. Дазай ловит языком в очередной раз скользнувшую в рот головку, прижимает её к нёбу, щекочет уздечку и двигает пальцами по стволу плотнее. Ладонь на его волосах дрожит, а хватка становится тяжелее, и едва Чуя делает несколько толчков, Осаму ловит нужный момент и отстраняется. — Стой, — хрипло просит он и быстро улыбается саднящими губами, когда Накахара обеспокоенно вздрагивает. — Нет, всё хорошо, всё отлично, Чу, я просто… Вместо лишних слов Дазай дёргает пальцами ткань белья, чтобы окончательно стащить её вниз. То, как она натягивается вокруг сверкающих сапог, стреляет жаром по животу и паху, но Осаму сейчас мало есть дела до собственного возбуждения. Его кроет удовольствием и кайфом от всего, что он делает и видит, от того — что Чуя видит его таким. Большего сейчас и не нужно, но Дазай всё же позволяет себе ещё одну прихоть: опускает чужие ноги себе на плечи, вздыхая от того, как чёрная кожа ботфорт душно сжимается вокруг его шеи. — Ух ты… — слабо шепчет Чуя. Он почти до слышимого хруста прогибается в пояснице, когда Дазай прохладно выдыхает на пульсирующий член, а следом вновь берёт его в рот, глубже и настойчивее, чем до этого. Теперь ему едва ли есть чем дышать, и от этого в голове мутнеет намного сильнее. Ощущение того, как натягиваются уголки губ вокруг входящего между них ствола, как плотно сжимаются ноги на его плечах, как Чуя несдержанно стонет и тянет за влажные спутанные пряди — всё это словно капкан, из которого не хочется выбираться. В какой-то момент Дазаю становится мало всего этого, по нервным окончаниям бьёт сильным, ошеломляющим желанием, и он опускает свободную руку вниз. В такой позе, когда его голова находится между бёдер Чуи, очень легко собрать пальцами стекающую по напряжённым яйцам слюну и огладить влажными подушечками сжавшееся кольцо мышц. Без смазки может быть неприятно, да и не нужна она сейчас: Осаму лишь слабо давит и мнёт упругую кожу, от чего член в его рту сильно вздрагивает и пульсирует. — Твою мать… Чуя произносит это на сорванном выдохе, двигается навстречу резче и несдержаннее. Острая нехватка кислорода почти заставляет Дазая отключиться в самый нужный момент, но он всё же улавливает его и гортанно стонет: горло сжимается сильнее, когда рот заполняет густое и солоноватое. Он гулко сглатывает и жадно дышит, стоит Чуе разомкнуть ноги и позволить прижаться мокрым лбом к колену. Дазаю безумно жарко, он хватает воздух пекущими губами, бездумно слизывает с них белёсые капли и не может ни о чём думать. Ему просто хорошо осознавать себя здесь и сейчас, чувствовать под щекой кожу чёртовых сапог и слушать, как Чуя пытается прийти в себя со свистящими вдохами. Они замирают в этом положении ненадолго, и честно — Осаму был бы готов остаться в нём насовсем, влажно целуя подставленное бедро и глупо улыбаясь. Но едва его одолевает блаженным спокойствием, между ног стреляет острым наслаждением. Дазай вскидывает голову и слепо жмурится, стонет на хриплом выдохе, когда чувствует через ткань неснятых брюк острый носок ботфорт. Чуя давит несильно и делает лишь несколько движений вверх-вниз, а затем резко наклоняется вперёд и обхватывает пальцами лицо Дазая, притягивая его к себе для поцелуя. В нём теряется то, как Осаму опускает последние стены самоконтроля и пропадает в собственном удовольствии. Пока в животе раскручивается тугая спираль, а между ног становится влажно от спермы, он лижет подставленные губы Чуи, проникает языком в его рот и ласкает им нежную изнанку, осознавая себя абсолютно удовлетворённым. Позже, уже после душа и того, как Чуя устало побурчит, разматывая шнуровку на ботфортах, Дазай откинется на постели и сладко потянется, сыто улыбаясь. — И всё же, — говорит он, когда Накахара пристраивается рядом, вне всяких приличий закуривая прямо в постели, — откуда сапожки? — Босс подогнал. — Ты уверен? — Нет, потому что это был Акутагава. — Чуя, — тянет Осаму и выхватывает из чужих пальцев сигарету, чтобы затянуться и выдохнуть дым в хмурое лицо. — Твой член только что побывал в моём рту в очередной раз, а я кончил от твоих ног. Ты правда считаешь, что есть смысл скрывать, где ты достал ботфорты? Накахара смотрит в ответ устало, но умиротворённо, а потом качает головой и весело фыркает. — Всё-то тебе надо знать. Сестрица подарила. Я как-то на пьяную голову начал ей жаловаться, что мне хочется хоть раз уравнять наш рост. Видимо, ей настолько это надоело, что, ну, вот. Принесла презент. Я его сразу на полку подальше закинул, потому что ну бред же. Дазай коротко смеётся, вновь затягивается и возвращает улыбнувшемуся Чуе сигарету. — Да чего сразу бред, крошка Чу. Теперь ты знаешь, что если тебе так важно почувствовать себя выше, то я просто могу постоять на коленях.