Утопая в искрах

Сонхва делает вид, что смотрит на море. Накатывающие мерно волны, жадно лижущие берег, звездное небо, лунную дорожку, отчетливо прочерченный горизонт между мазками синего и черного. Он сидит на последнем клочке сухого песка, вытянув босые ноги, откинувшись на руки, запахнувшись в кардиган от прохладного ветра, и притворяется, что ловит покой, умиротворение природы, тишину, хотя едва ли их замечает. В действительности он смотрит на Сана. Сана в светлой одежде, безнадежно испачканной брызгами воды и песком. Сана, бродящего в волнах с интересом первооткрывателя. Сана, то яркого в лунной дорожке, то исчезающего из фокуса. Он придирчиво изучает, чем здесь – за пределами их квартиры, их привычной рутины, всего, что они и так хорошо знают, – ночной, посеребренный луной Сан отличается от дневного, залитого солнцем. Дневной Сан громкий. Суетливый. Восторженный и игривый, словно видит море – а иногда и Сонхва – в первый раз. Он трясется от нетерпения, пока Сонхва терпеливо, методично обмазывает его солнцезащитным кремом, и недовольно отмахивается от кепки, потому что «она же уплывет, и мне будет ее жалко, она этого не заслужила». Он бросается в море, едва услышав разрешение, со скоростью спринтера, услышавшего сигнал к старту. Он не дает себе времени привыкнуть к воде, сразу заходит глубоко, подставляется грудью под накатывающие волны и легко позволяет сбить себя с ног, чтобы потом, вынырнув, яростно отфыркиваться и отплевываться, встряхивая головой. Дневной Сан чаще всего – темная точка посреди сине-зеленой воды. Он беззастенчиво пользуется тем, что Сонхва не лезет на большую глубину, и его почти не волнует то, что иногда это страшно. Иногда кажется, что он никогда не вернется, но он возвращается всегда. Иногда – чтобы мирно, почти невинно лечь рядом на расстеленное полотенце, подлезть под бок и ласково, тонко попросить: «Намажешь меня еще раз?» Иногда – чтобы сразу же прижаться до неприличия близко и жадно. Иногда – чтобы тихо, аккуратно попросить: «Пойдешь со мной? Пойдем. Я буду держать тебя за ручку, обещаю!» Иногда – чтобы утащить за собой, обрызгать с головы до ног, утянуть в волны, как сирена. Иногда он красуется в свете – вызывающе обнаженный почти везде, мокрый, солнце и вода подчеркивают поджарое тело, переливы мышц, острые ключицы, изгиб талии, крепкую грудную клетку, – и Сонхва думает сказать ему, что это совсем не обязательно, но никогда не говорит. Просто помнит, что все то же самое чувствуется и ощущается иначе – лучше, – когда Сан показывает себя в постели, разрешает себя рассмотреть и отметить, прикоснуться везде, накрыть и всего себя забрать. Иначе это мучительно. Невозможно просто на него смотреть и не разрываться от физической потребности подхватить на руки. Море нужно для других моментов. Тех, когда Сан, морщась, шипя, бежит по горячему песку, забавно высоко вскидывая ноги. Или прыгает на волнах, как на скакалке, улыбаясь самому себе, смеясь с самим собой – ослепительно счастливый. Заглядывает в лицо при коротком разговоре на песке – «Тебе нужно обсохнуть» – ресницы мокро блестят, в глазах сверкает солнце, хотя они в тени. Вытягивается на полотенце так, чтобы ступнями зарыться в песок и болтать ногами, поднимая свою собственную маленькую песчаную бурю. Поддерживает бережно и мягко на воде в глубине, твердо, нерушимо повторяя: «Я тебя держу». «Я всегда тебя держу, Сонхва». Сан под звездами вместо солнца другой. Притихший. Сосредоточенный. Словно придавленный всем вокруг. Он рассекает воду, иногда быстро вскидывая голову в небо и замирая, иногда прочерчивая ладонями длинные борозды. Белая свободная рубашка едва заметно колышется на ветру, а шорты, облепленные по кромке водой, давно сдались. Темные волосы растрепаны, и иногда он беспокойно, небрежно зачесывает их назад и тут же встряхивается под ветром, рассыпая их заново. Он исследует воду, может быть, задавая себе один и тот же потерянный вопрос: «Мне нравится?» – и Сонхва, даже не подходя ближе, не задавая вопросов, знает, что его терпение истощается. Это не его стиль, это просто не его – молчаливое созерцание звезд или даже другого человека. Пройдет еще минута – от силы две, – и он повернется, надувшись и нахохлившись, и обиженно спросит: «Ну и в чем смысл?» Сонхва знает и то, что именно ответит. В чем-то Сан не настолько непредсказуемый, насколько хочет казаться. Он услышит: «В том, чтобы на тебя посмотреть» – и, узко усмехнувшись, демонстративно расправит плечи, склонит голову на бок, медленно скользнет языком по губам с жадным и жаждущим выражением на смешливом, вызывающем лице, скажет или покажет: «Смотри». Он услышит: «Ты красивый», – и оттает мгновенно, так и не осознав, что для этих слов – для этого чувства, засевшего и на поверхности, и глубоко внутри, – не нужен повод. Когда он оборачивается – по-детски недовольный, очаровательно нахмурившийся, – Сонхва почти смеется. – Ну и в чем смысл? – спрашивает Сан, и Сонхва, усмехнувшись в ворот кардигана, готовится объяснить, но не успевает. – Можно я хотя бы окунусь? Ну пожалуйста? Кажется, разрешение на самом деле тут не нужно. Еще не договорив, Сан отступает на пару шагов дальше, спиной к лунной дорожке, и волны окатывают его с двух сторон, переливаются через опущенные в воду руки. По-своему это красиво. По-своему это тревожно. Сонхва поднимается, так и не определившись, зачем именно – чтобы лучше видеть или чтобы успеть подхватить. – Нет. – Это совершенно бесполезное «нет». Просто для галочки. Сан уже тысячу раз слышал, что это небезопасно – по крайней мере, недостаточно безопасно, чтобы разрешать. Он раздраженно дергает плечами, отступая еще на шаг. Вода обхватывает его бедра, полы рубашки намокают и всплывают к поверхности, похожие на призрачных медуз. – Тогда я случайно упаду. – Он разводит руками, притворяясь, что падает спиной вперед, и, едва Сонхва, сбросив кардиган на песок, порывисто заходит в воду, контрастно удовлетворенно улыбается, совершенно не похожий на человека, который не контролирует ситуацию и может упасть на самом деле. – Совершенно случайно, Хва, честно-честно! Чаще всего его «честно» стоит очень много: когда он говорит «Ты потрясающий, честно», «Я бы целый день с тобой обнимался, честно», «Я люблю тебя, честно». Сейчас его «честно» не стоит ничего, они оба это понимают, но Сонхва все равно заходится в искрящемся, пронизывающем обожании. Для этого тоже не нужен повод. – Ты испортишь рубашку. – Я заслужу новую, – без тени смущения отвечает Сан и выразительно толкается языком себе в щеку. – Все, я падаю, договорились? До него всего пара шагов по теплой, обволакивающей кожу воде, и до него целых несколько шагов, прежде чем одежда промокнет и ветер из легкого, малозаметного превратится в невыносимый холод. – Не на… – начинает Сонхва, когда Сан подается назад, в подступающую к нему волну, и, рухнув, с головой уходит под воду. Он больше не точка, едва различимая над поверхностью, долгую, тягучую, бесконечную секунду его не видно вовсе, ровно так, как если бы он исчез, чтобы никогда не вернуться. И дело вовсе не в том, что мир отберет его сам у себя, не в том, что мир отберет его у Сонхва, – дело в том, что он тогда так много всего никак не успеет. Получить права, как хотел, съездить в Америку, завести свою собственную кошку, много всего. Оступаясь на зыбком, мягком, обманчивом дне, Сонхва бросается в воду, и прежде, чем смутная тревога превращается в оформившуюся панику, Сан выныривает – мокрый насквозь, бесстыдно довольный, сияющий вопреки тому, что свет льется только на спину, размывая черты. Может быть, он хочет что-то сказать, может, просто утащить за собой на дно, как и днем – Сонхва, даже не пытаясь узнать, дергает его на себя, впиваясь пальцами в бедра, вжимает в себя, не обращая внимания на то, как намокает одежда, и обнимает так крепко, что ребра на секунду вспыхивают острой болью, пойманное тревогой сердце вздрагивает, не унимаясь. Сан недовольно, сдавленно пищит и тут же, заглянув в глаза, стихает. Игривость с него стирает, смывает каплями, стекающими по лицу. – Не убивай меня, – просит он очень ласково, как просит иногда «поцелуй меня», «обними меня», «посиди со мной», «будь со мной, пожалуйста, всегда будь со мной». Ветер теперь наверняка пронизывает его насквозь, он без протеста льнет близко и еще ближе, то ли пытаясь себя защитить, то ли пытаясь успокоить, и Сонхва, до боли стискивая его руками, думает о том, чтобы силой вытащить его на берег. Вытолкать, выпихнуть на песок, навалиться сверху, чтобы физически, очень отчетливо, убедиться, что он все еще здесь. – Зато ты ко мне пришел, видишь? Я только для этого, честно! Я не хотел тебя пугать. На этот раз его «честно», может быть, и стоит чего-то. Сан всегда хочет одного – внимания, безраздельного обожания в тысяче оттенков, – и это было бы лучшее в нем, если бы существовало худшее. – Мог бы просто сказать, – с нажимом говорит Сонхва, судорожно разглаживая зачем-то складки на смявшейся влажной рубашке. Одной руки вполне достаточно, чтобы удержать за талию, а сквозь тонкую ткань легко проследить линию позвоночника, мышцы на крыльях спины, острые лопатки. – Я бы пришел. Прежде, чем ответить, Сан, прикрыв глаза, тщательно, со всей серьезностью подставляется под прикосновения. В беззащитно приоткрытые губы затекают мелкие капли, влажные пряди росчерками пересекают лоб, он кажется – может быть, впервые в жизни – спокойным, умиротворенным, тихим в тон картине у него за спиной. – Тогда говорю, – он едва заметно улыбается – слишком хрупко, слишком осторожно, чтобы с ним спорить, – пойдем со мной. Недалеко. – Недалеко, – эхом повторяет Сонхва, бездумно сжимая напоследок крепкие бедра. Сан терпеливо ждет, и, тяжело выдохнув остатки тревоги, Сонхва, нехотя отстранившись, вручает ему свои ладони – и послушно идет следом, в глубину. Волны разбиваются теперь о них двоих, у Сана в зрачках отражаются и гаснут далекие огни города, море вокруг необъятное и непрощающее, целая бездна, где они кажутся маленькими и ничтожными. Два крошечных человека, цепляющихся друг за друга, потому что никого другого и не существует. – Достаточно, – напоминает Сонхва, когда вода почти доходит до плеч. Его голос – единственное, что нарушает неумолимо ритмичный плеск волн. – Хорошо, – мерно, успокаивающе отвечает Сан и, остановившись, осторожно, мягко обнимает снова, закидывая руки на шею и без раздумий прижимаясь губами к губам. Он соленый и сладкий, неторопливый, настолько же необъятный, как море, – целая бездна ласки и слепого обожания. И его губы, и его ладони, вплетающиеся в волосы, оглаживающие загривок, скользящие вниз по спине и под воду и обратно вверх, пропитаны желанием – одарить, захлестнуть собой, не оставить другого выбора, кроме как поддаться и расплавиться. Иногда ради этого он до жестокости жадный и порывистый, иногда – смешливый и поддевающий, иногда – провокационно бесстыдный, сейчас – невыносимо нежный, каждый раз – любящий, любящий, любящий. Сонхва подхватывает его под бедра, помогает обвиться вокруг себя ногами, гладит ягодицы, помогает обвиться вокруг своих бедер, гладит ягодицы, целуя и отказываясь отстраняться. Вода не дает ощутить тепло и мягкость кожи, скрадывает детали, но вода их держит, окатывая глубокой безмятежностью, близостью посреди уединения, и среди смазанных ощущений губы Сана контрастно яркие. Сонхва в них растворяется, растекается до пустоты в голове. Никаких тревог, усталости, щелкающих счетов – осталось семь дней до конца отдыха, шесть, пять, четыре. Он очень долго – чистое, концентрированное удовольствие, медленно и непреклонно перетекающее в пульсирующую внутри жажду. – Пойдем обратно, – просит он, отстранившись ровно настолько, чтобы взглянуть в лицо, и мгновенно забывает все, что хотел сказать или сделать. Сан – едва ощутимо вибрирующий от прикосновений, обрисованный точно по контурам рубашкой, прижимающийся к нему бедрами и стискивающий руками, Сан с широко раскрытыми глазами, переполненными ощущениями, – его изламывает. Так, что в груди становится тесно до боли. – Не хочу, – шепчет этот Сан, склоняясь ближе, без слов заставляя закрыть глаза, и целует лоб, сомкнутые веки, скулы, подбородок. Глупости, старательно говорит про себя Сонхва, тщательно переводя неудержимо срывающееся дыхание. Идиотские сахарные моменты, от которых он чувствует себя одержимым. Они вдвоем хорошо уживаются, хорошо проводят вместе время, хорошо друг друга дополняют – хорошо, нет нужды возводить это в «Я без тебя не могу». Но иногда очень хочется. – Пойдем, – тихо повторяет он, не дожидаясь того момента, когда он неизбежно наговорит слишком много каких-нибудь ненужных слов. Уткнувшись губами ему в плечо, Сан замирает, с ощутимым протестом цепляясь сильно. – Вернемся завтра. Обещаю. – Еще минутку. В действительности наверняка проходит больше. Время странно течет посреди тишины и серебряного полумрака. Сонхва пытается считать и сбивается – когда Сан прижимается губами к его губам, когда обхватывает ладонью его лицо и, неотрывно глядя в глаза с немым вопросом, обводит большим пальцем уголок рта, толкаясь подушечкой внутрь, когда гладит воздушно скулы, шею, беззастенчиво, очарованно любуясь. Волны их обмывают, обтачивают и сплавляют так, что границы исчезают, пока это не становится невыносимо. Только тогда Сан отодвигается и, расслабив ноги, плавно опускается на песок. – Все, идем?.. – говорит он приглушенно, прижимая напоследок ладонь к щеке. Он мог бы сказать: «Ну так и в чем смысл?» Мог бы сказать: «Дай мне еще время, хочу сделать так, чтобы ты трахнул меня на берегу». Мог бы толкнуть в воду без слов. Мог бы все сделать, чтобы вернуть их в рамки привычного, – но не делает. Сонхва обессиленно кивает, первым делая шаг назад. На этот раз он ведет, хотя ради этого приходится повернуться и невольно увидеть берег, оказавшийся внезапно слишком далеко. Он уводит Сана за собой, крепко, нерушимо держа за руку, и если где-то в голове и бьется далекая, заглушенная плеском мысль, что они сглупили, то она не так уж и важна. Ветер вплетается в намокшие волосы, пронизывает кожу сквозь рубашку и брюки, на стянутых солью руках отчетливо проступают мурашки, и все равно оно того стоило. По крайней мере, пока так кажется. На берег он выходит первым, но кардиган первым поднимает Сан и, не дожидаясь протеста, набрасывает ему на плечи. – Не спорь, ладно? Сонхва не спорит, потому что это было бы бессмысленно, а время дорого. Они поднимаются к городу, нависшему над берегом, цепляясь друг за друга, идут по узким, молчаливым улицам. Редкие прохожие оборачиваются на них, недоуменно провожают взглядами цепочку капель на асфальте, но сожаление растет и крепнет только потому, что Сан на половине пути начинает дрожать. На него, прижавшего свободную руку к животу и стиснувшего зубы, холодно смотреть, и Сонхва терпеливо говорит себе, что осталось немного, и что на улице в целом тепло, и что спорить про кардиган сейчас бессмысленно и было бессмысленно, и что завтра они возьмут с собой теплую одежду или вообще никуда не пойдут после заката. И злится. Раздувается от непрощающей тревоги. Счеты в голове вместо дней до конца отпуска отщелкивают оставшиеся метры до отеля. До стойки ресепшна, где нужно забрать ключ. Наконец, до номера на последнем этаже, где они – худшие соседи сверху. – Еще чуть-чуть, – ободряюще говорит он, когда они забираются в лифт. Сан недовольно хмурится. – Ты так говоришь, будто что-то плохое случилось. Сан улыбается, и эту улыбку – слишком беззаботную – немного хочется стереть. Раскрасневшиеся, яркие на побледневшем лице губы – искусать. Все еще влажную, глубоко заломанную рубашку – содрать, срывая пуговицы. Всего Сана – сжать и спрятать, а в лифте можно позволить себе только обхватить за руку. Еще чуть-чуть, повторяет Сонхва, но уже для самого себя. – Ты холодный, вот что случилось. – Зато ты сможешь меня согреть, – Сан гладит его по запястью, заглядывая в глаза, – ты же меня согреешь, правда? Сонхва смотрит на их переплетенные ладони – одну обнаженную, покрытую мурашками до самого плеча, и одну прикрытую мягкой, пушистой тканью – и с трудом кивает. Он не сможет по-другому. На пороге номера он нетерпеливо захлопывает за ними дверь, сбрасывает кардиган и обувь, подталкивает Сана к ванной, и только там, в маленьком, пропитанном жарой и духотой пространстве, счетчик наконец останавливается. – Залезай, – бросает Сонхва. Стеклянная дверца душа под его пальцами тонко звенит. – Я тебя раздену. Сан ныряет внутрь, и в тот момент, когда Сонхва ступает следом, вода рушится из огромного темного круга лейки – горячий, почти раскаленный поток, даже брызгами обжигающий заледеневшую кожу. Сан промокает почти мгновенно – волосы расплываются в нечитаемое черное пятно, рубашка заново обрисовывает тело, по сжавшимся у груди рукам расплываются красные пятна. Он довольно жмурится, улыбается, ежась всем телом, и вслепую тянется навстречу, без слов упрашивая подойти к себе. Сонхва берет на пробу его ладони в свои и медленно выдыхает. Сан достаточно согрет. Дальше можно не торопиться. Здесь нет мерно бьющихся вокруг волн, безмятежного синего неба, затерянного уединения, но это не так уж и важно, не так уж и нужно. Можно видеть особенное в обычном. – Ты обещал, – напоминает Сан сдавленно, когда Сонхва берется за первую пуговицу на его рубашке. – Иди сюда. Ну пожалуйста. Ему – хрупкому в липнущей светлой ткани, просящему только руками – хочется отдать все на свете. Сонхва гладит мокрые щеки и раскрывающиеся под пальцами губы, успокаивая и обещая. – Подожди немного. Сан мотает головой, и только из-за этого Сонхва расстегивает верхнюю пуговицу чуть быстрее, чем хотел бы, чтобы плавно огладить шею, россыпь родинок, идеально указывающих точки, куда нужно вдавить пальцы. – Немного, – повторяет Сонхва, расстегивая вторую, третью, и осторожно стягивает рубашку, обнажая плечо и тонкую ключицу. Сан вздрагивает с прерывистым вздохом, но больше не спорит. Сонхва расстегивает остальные пуговицы медленно, ровно так, как хотел, стряхивает рубашку с плеч и, подхватив отяжелевшую ткань, выбрасывает ее наружу, на мелкий бежевый кафель у порога душевой. Сан тихо мычит, подставляясь под воду обнаженной кожей, и крепко сжимает губы, словно просьбы уже его обжигают. Все, что его выдает, – дернувшиеся бедра, когда Сонхва стягивает с него штаны вместе с бельем и отстраняется. Просто чтобы посмотреть. Увидеть то, что день обычно увидеть не позволяет, – только утро, вечер или ночь. И вместо того, чтобы обойтись недостаточно выразительным, плоским «Ты красивый», найти другой способ. Сонхва возвращается ладонью к точкам родинок на шее, обводит острые ключицы, соскальзывает по рукам от напряженных плеч до мгновенно раскрывающихся для него запястий, сжимает талию, надолго задерживается на груди, кончиками ногтей царапая распаренную кожу и соски, пока не чувствует дрожь, ничем не похожую на дрожь от холода. Сан цепляется за бедра, несдержанно забирается лихорадочно горящими пальцами под одежду, еле слышно, придушенно скулит, возбуждаясь так быстро, что дыхание от этого перехватывает. – Еще немного, – просит Сонхва, отстраняясь только для того, чтобы раздеться. На себя ему времени жаль, он сдирает одежду быстро и порывисто, но прижимается кожа к коже медленно и выдержанно, пока Сан не дергает его к себе с глубоким судорожным вздохом. Вода настолько горячая, что под кожей покалывает, Сан настолько горячий, что Сонхва, задохнувшись, замирает в ошеломлении, пронизанный жаром до костей. Мысли вымывает, Сан трется бедрами нетерпеливо, сжимает шею, впивается в губы, передавая металлический привкус капель, остатки соли и свое сорвавшееся, прерывистое дыхание. – Тише, – шепчет Сонхва, воздушно очерчивая линию позвоночника, разглаживая напряженные мышцы у шеи и лопаток. Ему нужно еще время. Еще много времени, чтобы отметить заново все, что он любит. Губы, мягкие, раскрытые для него; острые скулы и ямочки на щеках; с силой закрытые глаза, разглаживающиеся под поцелуями; линию челюсти; шею с отчетливо проступившими венами; часто вздымающуюся грудную клетку; бьющееся навстречу сердце; хрупкие под пальцами и губами ребра; твердые, крепкие плечи; щекотную полоску кожи на локтях; косточки на запястьях и косточки на бедрах; впалый живот и мягкие, дрожащие, податливые бедра; острые, стертые о песок коленки; тяжелый член, мгновенно толкающийся в горло; Сана – тяжело дышащего, цепляющегося за его плечо и за стенку в попытках устоять, обнаженного и раскрытого. Сана, который измотанно стонет, когда Сонхва, не поднимаясь с колен, отстраняется и смотрит снизу вверх, до конца вбирая бездумный, пьяный блеск в глазах, прежде чем сказать: – Повернись. – Ты меня убьешь, Сонхва, – обессиленно бормочет Сан, но поворачивается все равно, позволяя начать сначала. Отметить ягодицы; подняться по спине; поцеловать и прикусить загривок, плечи; обвести и сжать талию так, чтобы ладонями вернуться к груди и еще раз провести по соскам; взъерошить намеренно медленно волосы, стряхивая кристаллы соли; надавить на поясницу и скользнуть членом меж ягодиц до тонкого, изломанного вскрика. – Ты меня убьешь, – сипло повторяет Сан, встряхивая головой, – ты меня убиваешь. Убиваешь, ты… Сонхва выключает воду, и он стихает мгновенно. Воздух в ванной уже липкий и удушливый, замерзнуть тут невозможно, но невольно все равно его хочется укутать. Хотя бы накрыть собой. Сонхва дает себе мгновение, чтобы отстраниться, толкнуть дверцу душа, дотянуться до смазки у раковины, и, не успев, в извинении завороженно гладит напряженные бедра. Сан дергается, ерзает нетерпеливо, прогибаясь в пояснице так хорошо, так глубоко, что нет смысла переспрашивать. Вместо ненужных вопросов Сонхва заново проводит рукой по спине, роняя с запястья капли на выгибающуюся навстречу спину, сжимает бедра, сминает ягодицы, отстраненно размышляя, что Сан сделает, если он наклонится и вылижет между ними. – Я не могу, – Сан тяжело, крупно вздрагивает, – я так не могу, Сонхва, пожалуйста. «Я тоже», – почти отвечает Сонхва. У него трясутся руки. Смазка капает мимо ладони в озерце воды на кафеле. Сердце колотится почти так же, как в тревоге и бессильной злобе. Но это тоже нужно было отметить – просящего, дергающегося от прикосновений, доведенного до предела чувствительности Сана. Сонхва осторожно толкается в него и глухо, придушенно хрипит, сдавливая пальцами бедра. Сан бормочет что-то бессмысленное, сжимается, бьет костяшками о кафель, шумно, прерывисто дыша, словно он не в состоянии это вынести, и, может быть, отчасти так оно и есть. Сонхва входит в него недостаточно быстро, недостаточно грубо, слишком медленно и слишком изматывающе и двигается так же, точно, методично, придерживая и не давая вмешиваться. Просто чтобы послушать. Тяжелые, сорванные вздохи, перетекающие в отрывистые стоны на глубоких, пронизывающих, размеренных толчках; беспорядочные всхлипы; ломкие просьбы: «Я правда так не могу, клянусь, Сонхва, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста»; что-то совсем тонкое, похожее на рыдания, когда бедра Сана начинают мелко дрожать и он обессиленно сползает вниз по кафелю, обдирая пальцы, и приходится подхватить его поперек живота. Вязкую, тягучую тишину, когда он наверняка кусает губы до крови и его перетряхивает – первый раз, второй, третий. Еще одно «я не могу», только совсем тихое, еле слышное, хнычущее, соскальзывающее в последнее переполненное нуждой, необходимостью «пожалуйста», гаснущее в притихших, почти жалобных стонах. И два рваных, болезненных вскрика, когда Сонхва вбивается в него до предела, привычно правильно, и кончает, обрывая всю неторопливость, чувственность, плавность. Сан ничего об этом не знает – как ничего не знает об умиротворении, покое, тишине. Он разворачивается, мгновенно прижимается, закидывая руки на шею и выбивая остатки воздуха. У него влажные даже без воды глаза, раскрытые губы тяжело хватают воздух, он смотрит умоляюще, в огромной надежде, так, словно ему физически больно. Сонхва целует его глубоко, вдумчиво, вполне сознательно заставляя извиваться, цепляться, протестующе мычать и скулить, отталкивать и прижимать заново, задыхаться, заходиться от того же самого – от одержимости, чтобы они чувствовали одно и то же, как будто когда-то бывает иначе. И, только ощутив ее кожей, возвращается на колени и впускает член в раскрытое горло. С вымученным, охрипшим всхлипом Сан кончает глубоко внутри, до боли стягивая его волосы на затылке, заходясь в дрожи, вытягиваясь в звенящую струну на долгие секунды. Сонхва терпеливо ждет, прежде чем вскинуть голову и взглянуть еще раз. В глазах у Сана нет ни капли рассудка. Ничего человеческого, ничего осмысленного. Он медленно, недоверчиво моргает, и первым к нему возвращается сияющее обожание, преображающее и освещающее лицо. Поднявшись, Сонхва подхватывает его и помогает устроиться в руках, преклонить голову на плечо, целует почти высохшую макушку и мягко гладит тяжело вздымающуюся спину, и Сан в объятиях почти урчит, шепчет что-то неразборчивое так, что слышна и ощутима только улыбка в ослабшем голосе, трется щекой и затылком. Едва он слегка расслабляется, Сонхва включает воду снова и тщательно моет его, смывает соль и стекающую по бедрам сперму, промывает слипшиеся волосы шампунем и бальзамом. Сан улыбается один раз и не прекращает улыбаться – устало, ласково и до боли довольно. Он не протестует, даже когда Сонхва помогает ему выйти из душа и, завернув в пушистый халат, отправляет в спальню одного. Просто чтобы прийти в себя. Смыть и стряхнуть с себя отголоски сегодняшней глупости – еще одной в череде других, – и приглушить въевшуюся в кости потребность. Ни одержимости, ни паранойе в привычном не место. Когда Сонхва выходит, Сан еще не спит, но уже валяется в постели, собрав вокруг себя все подушки, все одеяла и кусочек простыни на десерт. Балкон открыт, и сочащийся оттуда бриз разбивает духоту и холодит кожу. Вдалеке шумит море. Если просто отогнуть качающиеся в ветре занавески, можно увидеть почти то же самое, что и на берегу, – небо, пронизанное звездами, бескрайнюю водную гладь, обнимающую город, круглую луну и блеск света в волнах. Сонхва не притворяется, что смотрит туда. Он смотрит на Сана. Сана в распахнутом халате, беззаботно распластанного по кровати, Сана, с готовностью раскрывающего для него руки, его Сана. Он думает, что завтра, может быть, – если они вернутся на пляж ночью, – он все послушно скажет. Каждое «я без тебя не могу» и «я тебя люблю», «я все в тебе люблю, Сан-а». А может быть, в этом нет необходимости. Ему кажется, Сан – бережно прижимающий его к себе и целующий, прежде чем убаюкать в своих руках, – всё знает и так. И только поэтому на грани между сном и реальностью Сонхва говорит. Говорит, пока у него не заканчиваются слова.