И, всё-таки, я люблю...

      Тусклый холодный свет корабля Дарта Вейдера мягко падал на серебристый пол, на котором сейчас стояла Асока. Тано только что совершила сложный выбор, она рискнула, пожертвовала всем ради того, чтобы приобрести то, что было всем для неё.       Встав на одно колено перед ним, тогрута гордо и грациозно склонила голову и приняла своё новое ситское имя. Она перешла на тёмную сторону, шагнула вперёд, сделала то, что не смогла Падме, потому, что она любила его больше, чем Падме… Его, Энакина, Вейдера… Без разницы.       Для Асоки это был один и тот же человек, каким бы он ни был. И она хотела, всю жизнь неистово желала быть с ним.       Поднявшись с колена, женщина подошла к тёмному лорду. Их больше не разделяло почти ничто, кроме… Остался всего один шаг вперёд, чтобы навсегда стать одним целым, слиться воедино. И Асока, поддавшись своим эмоциям, впервые в жизни отпустив свои истинные чувства, как никогда желала этого.       Вейдер ощущал её желание в Силе, её обжигающую страсть, он сам хотел того же, казалось бы, теперь они были по одну сторону баррикад, но, что-то останавливало ситха, что-то, весьма и весьма весомое.       Нежные оранжевые руки Асоки легко обвили шею ситха, ласково скользнув коготками по гладкому шлему. Тано плотно прижалась к контролирующим панелькам на груди тёмного лорда своей соблазнительной и упругой грудью, игриво и похотливо улыбаясь, чуть закусывая губу, явно давая понять, что она требовала продолжения.       Ведомый их обоюдным желанием Дарт Вейдер, спокойно, но нерешительно, нажал пару кнопок на пульте управления, и огромная белоснежная камера сомкнула створки вокруг него с ней. Теперь учитель и ученица снова были вместе, теперь они были одни во всей Галактике, и ничто не мешало им, кроме…       «Она должна знать…»       Промелькнула резкая, холодяще-обжигающая молниеносная мысль в голове Вейдера.       «Она должна знать до того, как я зайду дальше, чем она сможет меня остановить…»       Эхом отдалась вторая, прежде, чем ситх, уверенно и резко отстранил Тано от себя, заставляя отойти на пару шагов.       Вместе с закрытием камеры выехало несколько держателей и небольшая подставка для шлема.       Всё предвещало задуманное, но, Вейдер почему-то медлил, как будто впервые за долгие-долгие годы вновь испытывая ту нерешительность, что и раньше, ещё Энакином.       С трудом тяжело и глубоко вздохнув, ситх набрался сил и твёрдым уверенным голосом произнёс:       — Прежде, чем мы продолжим, если ты, конечно, потом захочешь продолжить… Ты должна увидеть то, что со мной произошло…       Тяжёлый металлический шлем, громко лязгнув защёлками, в один момент оказался уложенный на подставку, а ловкие держатели, стали медленно, почти мучительно, разоблачать тёмного лорда перед Тано, с каждым мгновением открывая новый и новый сантиметр его тела…       Ужасного тела…       Там, под доспехами, ситх не выглядел таким красивым, соблазнительным или могущественным, каким он казался в своей броне. И для любящего, по истине любящего сердца, что Асока только что ему доказала, это было страшное зрелище.       Абсолютно лысый, без единого присутствия волос на голове и лице, Вейдер выглядел достаточно странным, больным, слабым и искалеченным, уже одним неестественным элементом внешности. Его кожа была бледной, почти мертвенно белой, покрытая тысячами шрамов от ожогов, кривых, уродливых, страшных, от чего Асока невольно вздрогнула, как будто сама ощущая, как горел каждый из них. Помимо ожогов на теле было масса выемов, которые позволяли организму, удобно соединяться с костюмом жизнеобеспечения, дерзко, чёрными дырами торчащих из живого, дышащего человека. Вместо рук и ног у самого могущественного ситха в Галактике были лишь четыре обрубка, неровно облачённые в железные соединители, сливающиеся далее в мощнейшие протезы всех четырёх конечностей…       В костюме могло показаться, что Вейдер был сильным, несломимым, абсолютно нормальным, но здесь и сейчас, когда ситх впервые обнажал перед Асокой тело и душу, она видела совершенно другую картину… Тано помнила, каким он был ещё тогда, когда являлся Энакином: красивый, соблазнительный, мускулистый, загорелый, с действительно живым телом и прекрасными русыми локонами волос на голове. Сейчас же тогруте было больно на него смотреть, действительно больно, каждой клеточкой своего тела ощущая и переживая вместе с ним его страдания.       Женщина как будто заживо горела в пламени Мустафара, внимательно разглядываю каждую чёрточку, каждый уродливый шрам от ожогов и как будто прочувствовав, как огонь в этом же самом месте сжигает плоть на ней. Она невольно ощущала, как механические дроиды, в сознании, без наркоза и анестезии вонзаются ей в тело, вживляя механические соединители с отверстиями для подключения к костюму. Она чувствовала, как острый горячий световой меч, опаляя кожу, отрубает ей все четыре конечности разом, оставляя вместо рук и ног, лишь обожжённые куски плоти. И Асоке было больно, невыносимо больно.       Глядя на Вейдера таким, Тано, задыхаясь от шока, сделала несколько шагов назад. Она знала, что с ним произошло, предполагала, что он мог скрывать под доспехами, но видеть это вживую было не то же самое. Видеть на безумно, безгранично, безмерно любимом человеке.       Зрелище было таким ужасным, не столько физически, сколько морально, что тогрута на секунду закрыла глаза, и из них хлынули слёзы. Она всегда была сильной, сильным джедаем, теперь вот-вот почти стала сильным ситхом, но это было сильнее её во сто крат.       Солоновато-горькая жидкость медленно сбегала по щекам Тано в то время, как та не могла открыть глаза. Она не могла смотреть на него, не могла этого видеть, она просто не хотела этого видеть. Женщина молча отходила всё дальше, вся трясясь от всхлипываний и безутешно подступающих рыданий.       Асока знала на что она шла, она сама выбрала этот путь, быть с ним, но она не знала, как ужасна будет реальная картина, слишком ужасно, чтобы её глаза, её любящее сердце могли это видеть… Хотелось сбежать, спрятаться, отрицать, разреветься от боли и жалости, которую она сейчас испытывала…       Нет от ужаса и отвращения, а именно от душевной боли и жалости!       Впервые подловив себя на этой мысли, Тано невольно остановилась, чуть сильнее зажмурившись. Она не чувствовала отвращения к Вейдеру, она не сострадала ему, она любила его, и именно это подсказывало ей сейчас сердце.       Тяжело и громко вздохнув, тогрута с силой заставила себя перестать плакать и вновь открыть глаза. Понадобилось огромное усилие, чтобы вновь заставить себя посметь поднять взгляд на Вейдера, взгляд, который женщина больше не должна была отрывать.       Асока понимала, что она выбрала этот путь, что она всю жизнь шла к нему, к этому человеку, и когда Тано, наконец-то, оказалась так близко, сколь бы ужасна ни была реальность, она не должна была отступать.       Глаза не хотели этого видеть, всё тело трясло от волнения, слёзы сами лились по щекам, слишком страшно, слишком ужасно, слишком жестоко с ней и с ним поступила судьба, но желание сбежать, спрятаться постепенно отступало. Если тогрута готова была принять его привлекательным добрым джедаем, безжалостным сильным ситхом, то она должна была принять его полностью, страшным и искалеченным, изувеченным инвалидом…       Ничто в мире не должно было и не могло стать сильнее её любви… Ничто и никогда…       Заметив странную реакцию Тано на его разоблачение во всех смыслах, хотя, почему странную, абсолютно естественную и объяснимую, ситх не сказал больше ни лишнего слова. Он всё понял и так, видя весь ужас, всё омерзение и отвращение тогруты, сквозь её действия, сквозь выражение её лица. Это не значило, что тёмный лорд собирался отказаться от неё, как от ученицы, но это одновременно и означало, что между ними, как между парой, ничего не могло быть. Ничего и никогда!       Ещё раз невольно взглянув на сжавшуюся от ужаса и косвенного страдания женщину, ситх твёрдо произнёс:       — Я всё понимаю…       Но как бы сильно он ни понимал её реакцию, от этого тёмному лорду было не менее больно. Он чувствовал, гнев, злость, досаду и разочарование. Он ощущал себя настолько угнетённым и болезненно уязвлённым, что это просто нельзя было описать словами. И во всём, что происходило сейчас, была его собственная вина.       Вейдер не мог злиться ни на кого, кроме себя самого, не мог исцелиться обратно, как и не мог предотвратить всего того отвращения, страха и ужаса, который испытывала сейчас Тано. Страдания и одиночество — были его судьба. И при жизни Энакином, когда Падме не смогла принять его настоящую душу, и при жизни Вейдером, когда вот сейчас вот, Асока не смогла принять его настоящее тело.       — Ничего не говори. Думаю, на этом всё закончено.       Кротко добавил ситх, и его механическая мощная рука медленно потянулась за пультом, чтобы вновь облачиться в доспехи.       Вейдер и сам ничего не хотел больше видеть, он не хотел знать и понимать, что чувствовала сейчас Асока. Осталось совсем немного прежде, чем холодные механические пальцы коснулись заветных кнопок спасения от столь невыносимого страдания, прежде, чем её мягкие оранжевые пальцы легко легли на жёсткую механическую кисть и отвели её в сторону.       Асока уже не дрожала, хотя, по её щекам до сих пор невольно лились слёзы, но тем не менее, она твёрдо и уверенно смотрела на Вейдера, в его пылающее янтарные глаза, и не собиралась отворачиваться. Тано не отвернулась от ситха тогда, когда он обнажил перед ней свою страшную и тёмную душу, в отличие от Падме, не стала она отворачиваться от него и сейчас, когда тёмный лорд обнажил перед ней своё искалеченное и изувеченное тело.       Тогрута была от него так близко, что можно было прикоснуться рукой, почувствовать её дыхание, и всё её неистовое желание быть рядом, которое Вейдер невольно ощутил сквозь Силу. Женщина плакала, ей было больно, ей было жалко его, но не так, как жалеют омерзительных, отвратительных созданий, а так, как любящее сердце окружает заботой второе любящее сердце, несмотря ни на что.       Другая оранжевая кисть Тано крепко вцепилась в свободную механическую руку Вейдера, и одним резким, сильным и уверенным движением заставила обнять тогруту за талию. Асока больше не боялась, не стеснялась и не отстранялась не из-за чего. Она приняла Вейдера таким, как есть, целиком и полностью, приняла всего и безвозвратно, а с её дрожащих, но уже не от ужаса, а от неподдельного желания быть рядом, пухлых карамельных уст, под резвое объятие ситха за шею руками, сорвалась одна единственная фраза:       — И, всё-таки, я люблю...