Зимняя теплота.

Зимняя улица до невозможности красива по утрам, особенно при хорошей погоде.

Деревья покрыты серебряным инеем, от которых отражаются совсем незаметные лучи солнца. Если бы они ещё грели.

Тяжелый вздох.

      Миллионы бриллиантов блестят повсюду. Именно утром прохлада больно щекочет по носу, снежная тропинка громко хрустит под ногами, а твой любимый не хочет тепло одеваться.       Который раз за весь путь Томас останавливает мужчину, не знал. Но блондину было, как говорил он, смотреть на кудрявого уже просто «морозно». И они вновь одновременно прекращают идти, вновь оборачиваясь друг к другу, и вновь обжигаются горячими клубами пара из уст. Серебряноглазый в запотевших очках поправляет свою шапку темного цвета морской волны, затем протягивает из сумки к партнеру руки с длинным и бесполезным, по словам шатена, куском ткани, который бывший Диктор понес с собой с самого утра, специально подготовленный для «холодного» мужчины.       — Роберт, — слегка протягивает, до боли родное имя белокурый блондин, — Прекращай своё упрямство и мое убиение.       Он поднимает руки с шарфом чуть повыше, вглядывается в фиалковые глаза, сверлящие его в это время. А может и весь прошедший путь с дома. Парень напротив лишь тяжко вздымает грудь, мелко-мелко перебирает пальцами, находящиеся в карманах, и чуть наклоняется вперед. Сдается. Томас перекидывает ткань оранжевого оттенка через шею упрямого Бога, а тот смотрит на шарф, словно это самая бесполезная вещь в мире. Переводит взгляд на серо-небесные глаза и слегка дрожащие белые ресницы, опущенные вниз.       Ткань перекладывается тонкими пальцами на груди крестом. Резкий выдох из груди. Горячий пар обжигает слегка сморщенное лицо.       — Том. — Мужчина останавливается, поднимает на Роберта свои усталые глаза с устрашающими мешками под ними, изогнув одну белобрысую бровь. — Ты ведь прекрасно понимаешь, что это пустая трата времени? Я не чувствую ничего, от холода уж тем более не замерзну…       Блондин наполняет легкие колящим воздухом, несколько раз моргает, убрав руки с ткани. Формулирует мысли, бегает глазами по легкой куртке шатена, задумывается. На улице появляется легкий ветерок. Кристальные деревья качаются, разбрасывая вокруг свои драгоценности, а те лишь беспомощно разбиваются об асфальты серых и мрачных дорог. Красивые осколки жестоко растираются под толстой резиной шумных зимних колес, окончательно погибая. Бывший Диктор поднимает голубоватые глаза, что блистают ничуть не хуже каких-либо алмазов, и приоткрывает сухие, подмерзшие губы:       — Я знаю, и все же… — Мужчина в очках поднимает мерзлые руки, продолжает перевязывать шарф, — Пусть твой организм устойчивый к многим климатам, не означает, что ты можешь просто щеголять по улице в легкой одежде. На тебя будут коситься, и… ты выглядеть будешь «теплее» что-ли.       Роберт снова демонстративно фыркает, и полностью принимает поражение. Этот человек слишком уж о нем заботится, даже оранжевую тряпку умудрился купить, и тащить с собой от самого дома. Бессмыслица. Но самое глупое — так это то, что Томми удосужился собственные перчатки как раз-таки оставить на той самой злополучной тумбе темного дуба, и теперь, оглядывая его руки, можно увидеть бледные и дрожащие пальцы. Некоторые с заусенцами, обгрызанные. Какие-то вполне неплохо выглядят, словно пытались ухаживать. Гм. А суть то в том, что блондин сам сейчас замерзает. Но его Бог же «холодно» выглядит. Это недопустимо. Нужен ведь шарф. Полное безрассудство. Еще бы шапку заставил нацепить.

      

И все же, попытки мужчины сделать Роберта «человечнее», просто умиляют его до потери пульса.

      Серо-голубые глаза прикрываются дрожащими веками, после идет удовлетворенный вздох. Последний, точнее — второй узел затягивается, и Томас уже хотел было убрать замерзшие бледные запястья обратно в нагретый карман, как чьи-то сильные руки берут одну его в свою крепкую, аккуратную хватку. Бывший Диктор от резкого движения лишь охнул, интуитивно чуть дернув рукой. Сиренеглазый мельком приглядывается к морозным костяшкам пальцев, и притягивает их к своим горячим губам. Смит умиротворенно прикрывает веки глаз. Издается тихий звук чмоканья. Мужчина в вспотевших очках стоит, словно замерев, и может лишь удивляться теплоте, как блондин думал, холодных уст.       Томас так и продолжает стоять посреди зимней улицы, как вкопанный в блестящем снегу. В это время шатен скользит рукой, и осторожно, словно боясь разбить, притягивает мужчину за худое запястье, большим пальцем ощущается шершавый, немного поношенный пластырь. Другой рукой прижимает туманноглазого к себе за талию, сам ступает чуть вперед, ближе-ближе, скрипя берцами по снегу. После, Роберт приподнимает потную белобрысую челку, что неприятно прилипла к лицу, и, томно выдохнув, наклонился. Целует прямо в лоб, обжигая горячим дыханием. Боже мой, где ни тронь его, везде этот балбес холодный и промерзший. Ну зато шарф купил! Хоть самого его в эту тряпку укутывай… Гм.       Сиренеглазый мужчина немного отстраняется от лица напротив, что стало немного заливаться кровью на мерзлых щеках. Блондин, словно опомнившись, хмурит брови, смущенно поднимает сщурившийся взгляд на того, а после, мельком оглядев местность, вновь смотрит прямо в глаза напротив, словно говоря: «Мы ведь на улице, на нас могли смотреть с непониманием!» Нет, ему, мягко говоря, плевать на мнение окружающих их людей, просто Том не любит излишнюю суету. Такой вот он человек, вечно тихий и безконфликтный. Роберт лишь недовольно вздыхает, игнорируя смущение партнера:       — Говорит, чтобы я тепло одевался, и сам же стоит, мерзнет. — Четко произносит он. — Ты весь ледяной.       Кучерявый мужчина скрещивает руки, слегка давит костяшками пальцев, складывая их в кулак. Немного выпрямляет спину, закинув подбородок, и осматривает Томаса напротив, ожидая, что скажет тот в свою защиту.       Серебряноглазый разглядывает мужчину напротив, и неловко опускает голову, отводя взгляд в ближайший сугроб на улице. Скрещивает руки, также сжимая пальцы в кулак, немного трется ими об свою куртку. Греет, что-ли? Проходят какие-то пару жалких минут, но блондину кажется, будто это длится целый мучительный час. Бывший Диктор поджимает губы, убрав руки в карман, косо глядит на шатена, и недовольно цокает. Роберт приподнимает одну бровь.       — Пошли уже, до кафе осталось недалеко. Там может и согреюсь… — Полушепотом сказал мужчина последнее предложение, поправляя запотевшие очки. — Пф, думаешь, так легко отделаешься?       — Может быть. — Томас легко улыбается, смотря прямо в глаза напротив. Явно ведь придумал какой-то план, удумал что-то.       Богу лишь остается устало потереть переносицу и принять тот факт, что его партнер стал таким же упрямцем, как и сам, за последние годы. Осмотрев туманноглазого сверху-вниз, Роберт легкими движениями залезает левой рукой в нагретый карман того, и переплетает ледяные пальцы со своими. Мысленно делает себе заметку, что в ответ купит Тому множество перчаток, варежек, а может даже и шапки с шарфами. Пожалуй, это будет одна из самых его «жестоких» местей. Глупо, безрассудно, однако, почему бы и нет? Из мыслей отвлекает щелчок пальцев, и сильно переплетенные пальцы в ответ. Роберт слегка приподнимает веки фиалковых глаз. Белокурый мужчина вглядывается, вновь расслабленно улыбается, достает «замок» из теплого кармана, и ведет кудрявого за собой, продолжая назначенный путь в кафе. Шатен влюбленно вздыхает, слегка поглаживает костяшку руки большим пальцем, глядя в лицо. Умиротворенная улыбка, красные щеки и нос. Взъерошенные волосы, и легкая щетина. Такая родная, такая прекрасная картина, которую не продаст за миллионы, нет, миллиарды долларов. Ни. За. Что.

С серого неба падают белоснежные снежинки, кружатся, сплетаются в танцах, показывая всю свою неповторимую красоту. Отдаются полностью, а после, трагично погибают, растворившись на земле.

Бог и мужчина идут по снежной улице морозного города, согревая друг друга своим теплом.