Сюань

      Повсюду грохот, повсюду звон, адский котёл разбился на улице, в доме скрежещут его осколки. Хмель закипает в крови, вино пришлось выдержанным ровно настолько, чтобы Хэ Сюань не выдержался сам, выхлёбывая остатки из бутыли, всё меж рук и лохмотьев и волос, и чьих-то голосов, и того страшного звона в голове, колокольчики не переставая вторят ему, и сердце стучит громче шума, и голос разума шепчет где-то, но разве же он перешепчет, перекричит эту блажь. Друзей нет, тем лучше, всяко веселей пить на скрещённые руки с незнакомцами, Хэ Сюань обещал возлюбить как братьев, а ныне как разбитые частицы мира, всевышнего разума, ведь треснул и явил на свет разношёрстную толпу соломенных собачек. Слава небесам, никого нет. Нитка, что держала на поводу будней жизни, полной тягнот, надорвалась и лопнула, отпуская в свободный полёт. Полёт вниз, но затяжной и захватывающий дух своей высотой, опуская на один уровень, поднимая на одну ступень. Жизнь, что билась когда-то под солнцем, словно достигает своего апогея, и Хэ Сюань ни за что не хочет его покидать, утирая слёзы от нахлынувших чувств без причины, насмехаясь над идиотскими выходками себя из прошлого. Слепящий свет улицы меркнет, девушка из публичного дома тащит в угол, маяча рядом. Он отталкивает её и смеётся, но тут же другая звонко щебечет на ухо, к подругам зазывает. Очаровательные в своей развратной поведенческой реакции, хмельные на всю голову. Убирает двоих, разглагольствует осмысленное и связное, возвращаясь на свет, хватаясь за руки с каким-то прохожим и поклявшись в бесконечной любви. В ответ на клятву тот милостиво одолжил глотнуть из своей бутылки, и Хэ Сюань вдоль по течению дальше, в какой-то момент встречая знакомое лицо, смеясь, огибая его косой и падая вновь из света в поле, в родную высокую траву. Не буквально падая, передохнуть на мгновение, а звон музыки никуда не девается, ведь улица — вот она, рядом, он только глотнуть воздуха и вина, сейчас вернётся. В кустах спокойно, в кустах безопасно, и никаких духов, и никаких сомнительных друзей, он надёжно упрятал себя в долгий ящик и может перевести собственный дух, наедине с собой, но слыша, что есть и другие. Другие, тем временем, живут как будто и собственной жизнью, пьяные не все, но Хэ Сюань знает, что охмелены ничуть не меньше. Иначе бы так не кричали — и за кем они так кричат? Ищут кого-то, но не Хэ Сюаня. «Где?» — все кого-то ищут, за кем-то гонятся, но он им не сдался, и чёрт с ними. — Я здесь прячусь, — изрёк Хэ Сюань, определённо недовольный, что скрывается в кустах не один. — Извол-льте найти себе другое пристанище. — Ш-ш, замолчи, обоих найдут. Пьяная. Такая же пьяная. По-настоящему, не как «другие», а как Хэ Сюань. — Тогда дай-ка сюда, — тихо произнёс он, забирая у неё из рук бутылку, поднимая сомнительный тост: — И немедленно выпил. И немедленно выпил. — Трансцендентально, — она отняла бутылку обратно, подкрадываясь ближе. — Иди ко мне. — Куда?.. — на его шее повисли. — Подожди, я влюблён, мне нельзя. — Взаимно? — Не знаю пока… — Значит, пока можно, — она утянула вниз, не встретив сопротивления. Из груди вырвался постыдный всхлип, от одних только прикосновений к плечам под воротом. Дальше зайти Хэ Сюань не позволит, руки трогать можно, руки все трогают, они для того и созданы, чтобы ими трогать и чтобы их трогали. Длинные пальцы тянутся ниже, приходится пригвоздить запястья к земле, и никакое удовольствие не идёт в сравнение с тем, как чувственно изгибается под ним девчонка, не стремясь вырваться, но отвечая на ласки, выгибаясь и обвивая его ногу своей. Отвратительно, он и она отвратительны, он никогда не будет пить, но раз уже выпил… — Не там, — шипит Хэ Сюань, отстраняясь бёдрами как можно дальше. — Никогда не там. — Хорошо, хорошо, — шепчет та, продолжая цепляться за него ногой, но послушно оставаясь на месте. Плоская, как доска стиральная, но тем лучше, тем лучше, нет большего соблазна, можно лишь соприкасаться плотнее грудью, не распространяя похоть на лишние места, только губы к шее, только плечи и руки. Запястья жёсткие, жилистые, но кожа нежна, гладка точно шёлк. Сколько ей, чёрт возьми, лет, что урчит, как старуха, хрипло и низко, срываясь на высокий девичий смех? Ещё несколько засосов на плечах, и он отпустит её, скроется на свету, никогда не вернётся в этот огонь. — Ты тоже здесь случайно? — шепчет она, с влажным звуком отрываясь от кожи под подбородком, у горла, и вновь припадая к шее. — Такой невинный, — смеётся, сволочь, обжигая. — Не смей трогать, — на всякий случай выговаривает заплетающимся языком Хэ Сюань, удерживая её бёдра прочь от себя, хотя она и не пытается ничего сделать. — Да не буду я, — снова беззвучно смеётся, продолжая мокрые поцелуи повсюду. О небеса, за что ему досталась именно она, с такими мягкими нежными губами, ведь мог наткнуться на другую! А лучше не натыкаться ни на кого вообще. — Так даже интереснее. — Ещё немного, хорошо? — умоляет Хэ Сюань, подставляя ласке шею. — Мне нельзя, правда нельзя. — Сколько захочешь, — гладит руками грудь, сминая складки одежды, возвращая в порочное слияние тел, совестливо оставляя в покое нижнюю часть. Должно быть, ему даже повезло, что досталась такая уступчивая. Чудесная кожа, руки дрожат, когда Хэ Сюань, сбавляя свой первый порыв, отводит с плеча её волосы, целуя и вдыхая её, скуля от того, что некуда девать своё желание близости. Но этого достаточно, действительно достаточно, только трогать и быть обласканным, использовать для удовлетворения голода и уйти. Она тоже притормаживает, неспешно потираясь о его грудь своей и мягко прикусывая его кожу. Надо протрезветь, но это, будь она проклята, совсем не выходит, когда голова кружится от запаха её тела, и он всё подвергается нападениям её юрких шершавых пальцев у ключиц. Лицо Хэ Сюаня воспылало, когда он осознал, что теперь наслаждается не только позорной похотью, но и таким лобзанием, будто они вообще хоть что-то друг для друга значат. — Такой милый, — шёпот на ухо, её губы теперь там, у виска, за что так нежно, за что ему всё это. Как она вообще, чёрт возьми, решила, что он милый, если они в кромешной темноте? Или это Хэ Сюань не открывал глаза? Вот открыл, и темнота оказалась ярче, чем кромешная, но мрачней, чем любой укромный угол его души. Напротив его лица прекрасные длинные вихры, забыться в них и её виске, тереться щекой и сдерживать скуление, сомкнуть веки и никогда не размыкать, только осязание и обоняние, приглушить слух — он не выдержит её вздохов и языка так близко к уху. Больше, больше ласки, больше любви, неважно к кому, к самому себе, к жизни, к возможности ощупывать горячее тело и получать и возвращать, обретать и отдавать. Отдать — значит, сберечь. Если бы не этот чёртов запах, было бы в разы легче отстраниться, но его безудержно тянет, куда-то, неясно куда, вперёд, к шёлку и влаге. Её сердце вторит его, неужто она взволнованна не меньше, чем он? Он правда ей нравится? Мысль о том, что желанен сам, опьяняет сильней вина. Но настоящее вино в крови ударяет по ноющим ранам, терзает душу, вина мешается с отчаянием, почему он не может жить вечно, почему он вечно не может наслаждаться существованием, разгулять поле, осыпанный звёздами и сожжённый солнцем? Как же больно промеж лопаток, когда же придёт конец этой фантомной агонии, когда он усмирит свой болезненный бред. Он теряется промеж ключиц девушки, усталость мышц в интоксикации напоминает о себе, он падает на бок, прижимая девушку ближе, соприкасаясь лицами, сдерживая нахлынувшие эмоции, любовь вперемешку с горем. Только бы не разразиться пьяными слезами, только бы не обнажить растерзанную душу. По щеке течёт горечь, мокро и горячо въедаясь в кожу, оседая на губах и прожигая язык. Глаза ведь сухие. Она прячет лицо на его горле, утираясь им, как платком, дрожит и беззвучно смеётся и плачет, дурочка, ну что же она так заразительно смеётся и плачет… — Сестрица, ну что ты, ну… — не умеет, чёрт возьми, утешать, тем более, когда сам. Ты откуда взялась тут такая… Такая. — Девятихвостая лисица, ясное дело, — голосок низкий, словно у подростка, над которым бы насмехались. — Хвост распушила, уши насторожила, а морок с жертвы спал, вот и гонятся охотники. Свинцом пахнет когда-то выбеленная щека. Утирает платком вино с подбородка, мажет белила и слёзы прочь. Слишком близко. — Ты из борделя, что ли? — уточняет Хэ Сюань. — Нет, я из лучших побуждений. — Из лучших побуждений так не хнычут, — он зачем-то покачал головой, но стало только хуже. — Да, так хнычут от… из… стремления наконец опьянеть как положено. У Хэ Сюаня возражений не было. — Хочешь потрогать мою женскую грудь? — милостиво предложила она. — Ща, только… — Не надо. — Надо, подожди. — Нет. — Было бы предложено. Всё же из борделя. И трогать, если честно, там было бы нечего. Вскоре она добавила: — Да я бы и не смог, не в таком состоянии. — Ни в каком не надо, милая, мы и так уже… — Грустно. — Такое чистое звёздное небо, а ты грустишь, красота ведь. — Угу, из-за света от улицы видно не так хорошо. — Хочешь, выйдем в поле? — Ты не доплетёшься, я и так половину твоих слов не разбираю. И в поле холодно, а тут тепло, — у неё очень странный голос, когда не шепчет. — Обними нормально. — Только плечико, хорошо? — это совсем не «плечико», широкое и крепкое. Если бы не женский голос, Хэ Сюань бы даже в таком состоянии усомнился в половой принадлежности незнакомки. — Тебя кто-то преследовал? Тебе помочь? — Не, это так. Неважно, — голос дрогнул. — Ну-ну, солнце, поплачь немножко и расскажи мне, что случилось, — он погладил её дрожащую замёрзшую руку. Запястья жёсткие, жилистые, но кожа нежна, а браслет из яшмы. — Какое я солнце, — огрызнулась она, шмыгнув носом. — А кто же, луна? Звезда? — Ага. Падающая и тускнеющая звезда, ме-е-едленным таким хвостиком затухаю. Тебе на голову упаду, если не заткнёшься. — Никуда ты не падаешь, вот же ты. И не тускнеешь, а мерцаешь. И свет от улицы мешает разглядеть, вот и все дела. — Ну ты и придурок. — Почему? — Хэ Сюань улыбнулся. — Смеёшься глупо, и вообще. Может, он и правда глупо смеялся, но как же тут не радоваться — впервые за эти дни он, даже будучи во хмелю, умудрился с кем-то заговорить дольше, чем на минуту. Не считая трепавшегося всю дорогу до города приятеля. Девочка тихо шмыгала носом и утиралась. — Как тебя зовут, звёздная девочка? — Эта бутылка сейчас окажется у тебя в жопе. Никаких звёздных девочек. А имя скажу, если отдашься мне, ты пахнешь вкусно, только руки рыбой воняют, убери. Ну, или если у тебя с собой ещё выпить чего есть. — Значит, останешься без имени. Жаль. Такая нескладная, словно ещё подросток — наверное, ровесница Хэ-мэй. Но высокая. Голос словно треснутый. Безвозрастная, бесполая, безымянная. Злющая. — А лет тебе сколько, звёздочка? — Боги, если бы ты знал, как мне это индефферентно, ты бы расплакался. — Значит, будем вместе плакать? — Да пожалуйста. Как забавно, совсем недавно Хэ Сюань мечтал, чтобы кто-то побыл рядом и поухаживал за ним, а теперь сам пытается утешать случайную девчонку с улицы, находя в этом только радость. Вместе с чувством, что он кому-то нужен, теплеет чувство единения — ведь когда тебя жалеют, не всегда печалятся так же, как печалишься ты. А сейчас нет никаких сомнений, что Хэ Сюань пережил не меньше, чем она. И опять он предпочитает убегать от семьи, утешая незнакомцев. Даже в попытках остаться наедине с собой он оказался кем-то обнаружен и вырван из укромного одиночества. Вычеркнул все проблемы, словно их и не было, а завтра навалятся всем скопом, только знай разбирай. Нет, трезветь нельзя. Вино в крови ударяет по ноющим ранам, утомляет душу. И почему он не может жить вечно, почему он вечно не может наслаждаться существованием, разгулять поле, осыпанный звёздами и сожжённый солнцем? Боль в груди, когда же придёт конец этому фантомному недугу, когда он усмирит свой болезненный бред? — Хочу жить, — проурчала девочка, ёжась от холода под боком и утирая глаза, — я не хочу в пустоту, я не хочу расти над собой, я ничего этого не хочу. — Я тоже, я бы вечно только гулял, и ел, и спал, и все пять чувств бы собой воплощал. Ай, ай, волосы, больно!.. — Пока болит, значит, живой, — вот ведь вредина. — Ага, много чего болит. А так мне грех жаловаться, есть всё, чего душе угодно. — Но это только душе, хе-хе. У меня всё наоборот. У неё неровное дыхание, от него ещё и укачивает, земля под травой, кажется, куда-то накреняется. Тошнота. — Тебе лет сколько? — надо оставаться в сознании, не хватало только вырубиться прямо тут. Или он уже задавал этот вопрос? — Шестнадцать, шестнадцать. А тебе? — Кажется, двадцать. — И мне. Ладно, без разницы, сколько ей взаправду. Надо говорить дальше. От земли пробирает зяблая дрожь, из-под травы веет холодом, Хэ Сюань нащупывает рукой бутылку, ни в коем случае нельзя протрезветь сейчас и замёрзнуть окончательно. Только сглатывая, он вспоминает, что до этого, напротив, хотел обрести рассудок. Какая тоска, какая невыносимая тоска, только бы не уснуть сейчас. Кадык девчонки гулко взволновался — тоже пьёт. — А я ведь… — её низкий простуженный голос, кажется, охрип от холода и вина, и она перешла на шёпот. — Первый раз так близко к парню. Серьёзно? — Никогда бы не подумал. — Классный голос, и ты жёсткий, приятный, только вот руки рыбой провоняли, но это вряд ли у всех так… — притягивает куда-то себе к лицу его руку, принюхиваясь. — А я чем пахну? — Не знаю. Человеком, перегаром, потом. — О боги, у меня, наверное, в оболочке Ян не хватает, что ж меня так на мальчиков потянуло… Возможно, ей нелегко обращать на себя внимание с такой нескладной фигурой и широкими плечами, ещё и ростом до облаков. Зато волосы густые, длинные, хотя и сплошь сальные. Хэ Сюань не успел разглядеть лица, только блеснувший взгляд перед тем, как она упала рядом. Теперь не видно ничего дальше носа. — Замёрзла совсем? — спросил он, чувствуя дрожь в руке. — Хочешь, встанем, переберёшься в тепло? — Ни в коем случае не на свет, — она замотала головой. — Иди, если замёрзла. И так болеешь. — Хватит меня выгонять, я не болею… — Не ври, я же слышу твой голос, — сам слегка закашлялся. — С-смотри, в чай, в зелёный, лук, тоже зелёный. То есть, нет, вначале лук мешаешь с имбирём… — вряд ли она найдёт имбирь. — И воду погорячее, и листья зелёные. Чайные. Выпить залпом, немного жжёт. Ещё можешь валериану с укропом, но там мёд нужен, дорого. Попей перед едой молока с чесноком. Нет, тоже дорого… — И голос красивей станет? — шепчет, конечно шепчет, если горло больное. — Нет, тебе надо циркуляцию Ци привести в порядок, и горло подлечится. — Ой, у меня всегда беды с Ци… — Дай руку. Он кое-как взял покрепче её запястье, жёсткое и изящное, широкое, с выступающей косточкой. — Смотри, — приложил большой палец к её венам под яшмой браслета. — Вот сосуды у тебя, — провёл вдоль, — тут три луча, соответствуют земле, небу и пустоте, это грубо говоря, и… — Я ничего не чувствую, — тихо смеётся, звонко и высоко. Не как пьяная, но как душевнобольная. — Не отвлекайся, — он сам ужасно отвлечён, всеми силами и всем холодом в теле стараясь протрезветь. Должно быть, его заплетающийся язык невозможно слушать. — Так вот, да, пустоте. Но может ещё человеку, в другой трактовке. Э-э, вот по этой линии идут звёзды, ветер и пространство, звёзды за лицо отвечают, пространства за отверстия и сосуды. — А ветер? — Так вот же он. — За что ветер отвечает? — Да ни за что он не… За Ци, за энергию. — Это то, что мне нужно! Как мне настроить потоки правильно? — она, кажется, даже протрезвела. — Как м-минимини-ум, не… — кашель. — Не валяться в траве с первым попавшимся мужиком. Хотя… — Хотя, знаешь, — Хэ Сюань огладил пальцем луч ветра на её запястье. — Может, тебе так будет проще. Может, ты из этих. Из этих. Блудливых поэтов и прочее. Может, тогда тебе оч-чень даже кстати будет лететь по п-потокам. Н-но я не уверен, что это работает для женщин. Наверное, работает. Если вообще работает. У меня ничего не работает… Он замолчал, насмехаясь над собой мысленно. Учит какую-то незнакомку, хотя сам только книжки читал. — Так, так, не засыпай! — долгого молчания она не выдержала. — Какие поэты, что работает? Ай-ай! — изогнулась, он ущипнул её руку. — Не мешай, я думаю. — Таким ты меня провоцируешь ещё больше мешать… Ай! Ай, да, повыше… — О чём я говорил… Тебе надо ничего не делать. Естественность и недеяние, что подобны гибкости ветров и потоков. Давай издалека… Дао дэ цзин читала? — Ага. — Первый параграф помнишь, концовку? — Только его и помню… «Сокровенное и еще раз Сокровенное — вот врата ко множеству потаённого», ха-ха! — Угу, верно, — Хэ Сюань улыбнулся, размышляя, как бы яснее изложить суть в таком состоянии. — Ну? — Я думаю. Да, смотри. У Дао много разных трактовок, которые могут… Ну, и полностью переиначивать изначальную мысль, и углублять. Вот сейчас расскажу об углублении. Сюань-сюэ, это учение, которое и развивает ту строчку. — Мне попался сектант нео-даос? Во повезло… С такими мне говорить запрещено. Продолжай. — Это н-не не не нео-даосизм. Это, э-э, вчитывание в часть параграфа. Так вот, небытие и бытие. — Ну. — Если очень кратко, потому что сейчас иначе не могу, сама прочтёшь, но… Сюань-сюэ считает… То есть трактует… То есть… О боги. — Короче, вот ты стремишься к Пустоте. Но суть в том, что, покинув бытие и попав в Пустоту, ты всё ещё остаёшься у бытия и Пустоты, понимаешь? Обретая небытие-Пустоту, ты допускаешь, что бытие ещё… Рядом? Поэтому тебе нужно покинуть снова и бытие, и небытие-Пустоту, чтобы попасть в полную Пустоту. — Проще. — Ты хочешь убежать из города, но попадаешь в поле. В поле ничего нет, но город виден на горизонте. Чтобы не видеть ничего вообще, ты закрываешь глаза и исчезаешь, понимая, что города и поля никогда не было. — Проще. — Как на следующий ярус идёшь. Первый — бытие, второй — Пустота, третий — истинная Пустота. Идёшь по лесенке. — То есть два раза выйти в разные Пустоты. — Почти что разные. Короче, за одним Сокровенным — то есть, Пустотой, следует ещё одно Сокровенное. Поэтому в той строчке Дао дэ цзина: «Сокровенное и ещё одно Сокровенное». — Э-э, допустим. Но ты, походу, не понял. Я вообще не могу ни в какую Пустоту. — В первую Пустоту и вправду могут только бессмертные выйти. Они потому и бессмертные-просветлённые, что вышли только в неё. Если тебе так удобно, можешь воспринимать это как этажи. Просветлённые по своей воле задерживаются между первым и вторым этажом, в бытии и небытии одновременно. Если они взойдут на третий этаж — они не вернутся на нижние, потому что третий этаж — это и чердак, и весь дом, и небо над домом, и их всех вообще не существует больше, как и тебя. Ты всегда сама была этим домом. Хотя мне аж больно, что я так всё грубо рассказал. — Я всё ещё не понял, как мне выйти хотя бы на второй этаж. Я хочу просветление, понимаешь? — Вот. К этому я и веду. — Я сейчас умру. — Не надо. — Надо, ща, подожди, — она снова глотнула. — Во-о, ты почти правильно делаешь, но не совсем. Короче! Из Сюань-сюэ, которое я тебе очень грубо пересказал, среди мужей творческих возникло течение — Фэн Лю. Ну, это не течение, это стиль жизни. Человек и любое другое существо должны оставаться естественными, такими, какими им положено быть. Если кто-то извне вмешается и нарушит естественный ход вещей, будет плохо. — Было бы неприятно. — Да, если кто-то вмешается в твою судьбу, ты можешь умереть раньше, чем тебе было отмерено. — Это приятней. — Ничего подобного. Также не следует подражать кому-то и перенимать полностью чей-то образ жизни. Он может тебе совсем не подходить. Так считали те самые творческие мужи. Потому, предаваясь своей естественности, они на полную пользовались всеми пятью чувствами. Например, вкушали лучшие яства с удовольствием, пьянели как черти и наслаждались плотскими утехами без меры. — Допустим. — Но это не главное. Они творили так же, как жили — свободно, любуясь естественной красотой, воспевая чувственные удовольствия, открыто и прямолинейно выражая все свои эмоции и мнения. — Звучит круто, а причём тут Сюань-сюэ? — Потому что тут так же нужно вырваться за границы — социальные или духовные. Обретая себя, обретая свои подлинные чувства и желания, отринуть давление извне и развивать уже имеющееся в тебе вне всякой меры. — То есть, если я сбегу от того, кто на меня давит, и буду бухать как свинья и кропать стишки, я просветлюсь. — Ну типа?.. Ты не обязана нажираться. Можешь, но это ни к чему. Хочешь — пей, хочешь — ешь. Не хочешь ничего — лежи на траве и смотри в небо. Будь свободной, подобно потоку ветра, и обретай вдохновение в любви к миру. Хочешь — пиши, хочешь — пой. Но не то, о чём поют другие, слушай звон своей души, и всё. — Мои наставники говорят, что я должен, наоборот, отринуть все чувства. Они уже просветлённые, а ты — какой-то мужик из кустов. — У них другой Путь, значит. И я не следую тому, что сказал. Хотя думаю, что стоило бы. И вообще, тебе будет легче отринуть все чувства, если ты будешь знать их досконально, верно? Найдёшь их, прежде чем отринуть, так, как тебе «удобней». Выйдешь на второй этаж, просветлишься, и гуляй дальше, сколько угодно, на первом этаже нашего грустного бытия. — Откуда ты такой умный, мужик из кустов? — Я студент, мне положено. — А-а, учёный, в дерьме мочёный, — понимающе протянула она, голос её окончательно просел до мужского. — Терпеть вас не могу. В монахи подашься? — Нет, на государственную службу заступлю. Но основная моя деятельность — знахарство. Я сельский врач. — Тогда ясно, почему бухаешь. — Обычно я не пью, — Хэ Сюань виновато пожал плечами. — День выдался тяжёлый. — Чё там у тебя? — девушка (?) накрепко сжала его руку в руке. — Вываливай. — Я не… Я не женоненавистник, но… Такое девичьим ушам слушать не престало. Или ты… — он засмеялся: — Какого ты пола, прости? — Доктор врач, вы либо пальпируете мою женскую грудь, либо… Говори, короче, что случилось. Хэ Сюань выдохнул: — Я не убил человека. — …Ты точно врач? — Он мучился. Всё ещё мучается, и ждать ему своего конца не меньше недели. Третий день меня преследует его жена, моля прервать его страдания, сам-то он еле в сознании. Д-да нет, уже и не умоляет, стоит у моего забора или ходит молча попятам. — Что ж сама не убьёт муженька? — Узнают — повесят. — А тебя не повесят? — Я могу передать ему такие травы, какие проводят его на упокой. Смерть будет похожа на естественную. Но я не дам. У меня ещё есть надежда его спасти, надо только… — Хэ Сюань отхлебнул. — Собраться с мыслями, перерыть ещё пару книжек, отыскать ингредиентов… Может, успею. А если и не успею… Не мне решать, когда ему умирать, и не этой женщине. — Всё в руках Небес, значит? — в её голос ещё явнее просочилось ехидство. — Не знаю, в чьих. Но я врач, а не убийца, — Хэ Сюань усмехнулся: — А все отчего-то считают наоборот, всю мою жизнь. Я ещё когда совсем мальчишкой был, спал в одной комнате с бабушкой. Старуха сутки напролёт хрипела просьбами: «Задуши меня тряпкой, греха на душу не возьмёшь, я тебе в следующей жизни птицей счастья явлюсь». Бредила уже, в общем, а я дрожал и притворялся, что не разбираю её слов. — Маленькому ребёнку такая слабость простительна, — она вытряхивала из бутылки последние капли, — но не взрослому же, ещё и врачу. Трус. — Лучше уж трус, чем убийца. Течение жизни, чужой судьбы — неприкосновенно. Сотню раз назову себя трусом, а нарушать естественный ход вещей не возьмусь. — Врач нарушает естественный ход болезни, — она хмыкнула. — Но ты даже милый. Слабаки в моём вкусе. Я бы всю ночь ублажал такого миленького бесхребетного душнилу. К тебе пойдём или ко мне? — Никуда. — Уже неинтересно, какого я пола? — У меня есть возлюбленная подруга. — Ну так не жена. Невеста? — Пока не знаю. — Потом и спросишь. — Нет, звёздочка, мне кроме неё никто не нужен. — М-м, — в темноте она как-то отстранилась и подперла подбородок рукой. Оба молчали. Девчонка была забавной, а своей грубо-игривой манерой не задевала. Мало ли в мире распутниц. А такая грустная — рядом с ним, делит тоску. — Ты сказал мне прислушаться к моим чувствам, — задумчиво произнесла она, — и я прислушался к своему внутреннему голосу. И он ничего мне не сказал, представляешь? — Так пить надо меньше. — Я наделён редким пророческим даром, между прочим! Я заглядываю в судьбы людей, можно сказать. А у тебя я ничего не вижу. Либо ты умрёшь завтра, либо… Либо я и впрямь настолько пьян, что не слышу даже Пустослова. — Не гляди на мою судьбу, я стесняюсь, — улыбнулся Хэ Сюань. — Мы едва знакомы. — Где он шляется? — она стала подниматься. — Только что же тут был. И куда. — Постой, в таком состоянии… Тебя проводить? — Не-не-не-не, я в порядке, я… — она шатко поднялась на ноги, не убирая растрёпанные волосы с лица, только оправив сползший рукав. Оказалась выше ростом, чем можно было предполагать. — Мне надо найти моего… Друга. Ещё встретимся, рыбный мальчик. Ещё, это, нарушу тебя. — Ты еле на ногах стоишь, подожди… Она исчезла. То ли выбравшись на улицу, то ли убежав к полю.

***

      Стоял день солнечный и жаркий, далеко за час Коня, но всё такой же мучительно душный, как при солнце в зените. На городской улице прохожие лениво занимались своими делами, монотонно кричали торговцы, зазывая или ругаясь меж собой. Повозки плелись через засохшую грязь дороги, ослы били хвостами и дёргали ушами, отгоняя мух. Повсюду стоял спёртый запах забродивших овощей и фруктов, рыбу в тот день даже не выкладывали на прилавок. Хэ Сюань с перемётной сумой, оставшейся от подохшей в прошлом году кобылы, шёл к селу за городскими полями, видневшемуся невооружённым глазом уже с базарной улицы. Сестра, в прошлом месяце строптиво отталкивающая от себя всякие обязанности по хозяйству, сейчас чаще задерживалась дома, после долгих разговоров с Хэ Сюанем. Потому он стал «посвободней», и заместо работы в поле ходил торговать отловленной рыбой в город. Впрочем, сегодня это не представлялось возможным, так как ещё с утра какой-то чужой мальчишка прибежал в их двор, доложив о том, что его матери не здоровится. На семье Хэ тяжким бременем лежал долг после неурожайного минувшего года, и мать Хэ уже было принялась упрашивать сына не идти никуда и лучше продать на рынке натканные полотна, однако он был неумолим и, прихватив с собой суму с отварами, обезболивающим и парой отрезов тканей матери, отправился по указанному мальчишкой пути. Прошлой ночью он до рассветных лучей сидел за книгами, и уж точно не рассчитывал сегодня на долгую дорогу, потому шёл хотя и скорым шагом, но всё же как в тумане. Спать по три-четыре часа ему было не привыкать, однако даже молодое тело противилось изнуряющему образу жизни. Хэ Сюаню же было в какой-то мере радостно, от мысли об испытаниях тела и души он заряжался бодрым настроем, и по заветам мудрецов стойко терпел невзгоды. На углу дома в редкой толпе кто-то грубо схватил его за левый локоть, и Хэ Сюань удивлённо взглянул на прохожего. Рослый мужик с землистым лицом, Юань Шикай. Ростовщик. Сегодня от него разит вином. — Хэ Шэн, я не понял, а чё это ты по городу шляешься без дела? Долг Юань Шикаю висит уже два года. — Дружок, ты, может статься, совсем позабыл обо мне? Ни на день. — Тебе напомнить о процентах? — вскинул брови. — Или лошадь вернёшь? Или полторы лошади, как положено? Кобыла мертва. — Экая ты падаль, Хэ Шэн. Кормишь обещаниями, сколько сам кушаешь на мои деньги, ну прям-таки градоначальник, ни дать ни взять. — При мне ничего нет. Я выплачу четверть в следующем месяце, — холодно ответил Хэ Сюань, стараясь высвободить руку. — Куда, куда, — дёрнул на себя ростовщик, чуть не роняя с ног Хэ Сюаня. — Люди добрые, взгляните на эту мелкую мразь! — он громко вскричал и обратил на них внимание сонных прохожих. — Этот ублюдок целых два года должен мне целое состояние, а как спросишь — так ведь убегает и шкерится по углам! Люди у прилавков не выражали никаких чувств, но взгляда от Хэ Сюаня не отводили. Что им тут, спектакль устраивают? — Я человек незлобливый, однако и моему терпению может прийти конец, — благостно воскликнул Юань Шикай. — При мне ничего нет, — повторил Хэ Сюань. — Вы только послушайте! При нём ничего нет! Взрослый парень, руки-ноги на месте, пух под губой, а совести ни гроша. Хэ Сюань безуспешно пытался вырваться из хватки, чувствуя, как мощная ручища сжимает его предплечье и сдавливает локоть так, что пальцы немеют. Его не беспокоил стыд — стыдиться не перед кем, половина присутствующих так или иначе в зависимости от ростовщика Юань Шикая, и молчат не из вежливости. На помощь, конечно, никто не бросался, но и на смех не поднимал — в долгу у кого-то вышестоящего были практически все. — А знаешь, придётся принимать какие-то меры, — вдруг обратил к нему лицо Юань Шикай, дёрнув руку выше и выведя юношу на середину улицы. Тяжёлый запах вина потянулся за ним, кружа голову Хэ Сюаню, и тот не заметил, как был брошен на колени в сухую грязь, с заломленной за спиной рукой. — Я продам что-то из дома, — постарался он вымолвить спокойным голосом, которым обычно разговаривал с буйными больными. — Я это уже слышал, — ростовщик несильно пнул его коленом. — Лживая ты шваль, сегодня я над тобой смилуюсь. Можешь не возвращать половину лошади, но для этого тебе нужно выслужиться передо мной. Хэ Сюань взглянул на него через неестественно изогнутое плечо. — Любопытно мне, как скоро ты образумишься, если почувствуешь, каково мне без моих денег, что ты прожрал, — Юань Шикай потянул руку юноши на себя, до глухого хруста. Тот зашипел, но держался, надеясь, что пока мужчина остановится на этом. Он мысленно перебирал в голове все возможные пути: если примется вырываться, вернётся домой с разбитым лицом или хуже, а если взмолится, то… Ничего не изменится. — Ну как, проживёшь месяцок-другой без одной руки? Сразу оценишь былую крепость тела, может, и за ум возьмёшься! Только не сломанная рука. Хэ Сюань левша, правой писать навострился. Однако по силе правая уступала, и сейчас катастрофически неуместен перелом левой. Как во всех экстренных жизненных ситуациях, в этой Хэ Сюаня обдало ледяной волной безразличия и неуместно спокойной рассудительности. Сердце стучало как бешеное, но разум держался за хладнокровие как за единственный способ избежать последующей горечи. Можно было начать умолять, убеждая пьяницу, что со здоровой рукой долг вернётся побыстрей, чем со сломанной. Можно было торговаться, увеличивая задолженность. Юань Шикай что-то орал, схаркнув на землю и обращаясь с пьяными криками к прохожим, спешившим поскорей миновать неприятную развернувшуюся сцену: мало ли кого на рынке бьют. Перед глазами была только въедавшаяся в грязь слюна ростовщика и следы от повозок и подошв, и тень самого юноши, и ниспадавшие на лицо волосы, и тёмные круги от защемившей шеи. И тут ручища, державшая его, крупно вздрогнула, сопровождаемая неким глухим ударом, и Хэ Сюань зажмурился, ожидая острую боль в изнывающем заломленном плече. Но тот глухой удар, что походил на удар металлического листа о дерево, ко всему прочему выбил оросившие землю капли крови. Темнота перед глазами отступила, когда выкрученная рука резко вырвалась, и Хэ Сюань потерял равновесие, упав лицом в грязь и чувствуя, как по щеке и затылку потекла чужая кровь. Он тотчас сел, отскочив и поджав ноги, оглядываясь на ростовщика, дрожащей рукой вытирая с лица бордовые подтёки и землю. Глаза Юань Шикая были пусты, они закатились за верхние веки, а рот приоткрылся в беззвучном возгласе. С его головы по широким плечам и рукам текла кровь, странного неестественного оттенка, как у демонов в легендах. Через затянувшееся мгновение мужчина пошатнулся и, издав тихий гневный хрип, рухнул навзничь. Хэ Сюань пробыл в оцепенении пару секунд, и тут же подорвался с места, бросившись к лежащему недвижимо ростовщику. Отточенными движениями, на полном автоматизме, он ощупал пульс — нашёл, и судорожными пальцами приподнял голову раненого, оценить тяжесть травмы. Впрочем, удар, способный одним махом уложить на лопатки взрослого мужчину, должен быть либо блестяще совершён мастерами боевых искусств, либо обладать мощью, что не оставила бы без повреждений череп. Только чуть придя в себя и сконцентрировавшись, юноша осознал, что его руки по запястье не в крови — точнее, не только в ней. Полупрозрачная, не такая густая, бордовая жидкость, вперемешку с алой кровью, которой оказалось в разы меньше, чем Хэ Сюань предполагал. Что за чертовщина? Он заоборачивался по сторонам, ища того, кто мог приложить ростовщика бутылкой — пусть и не было рядом осколков, но как же иначе! Ошеломлённые прохожие, остановившиеся рядом, смотрели вовсе не на Юань Шикая и не на измазанного в грязи парня, а куда-то вверх. Хэ Сюань задрал голову, вытирая с бровей вино, часто моргая. На высоте трёх этажей с балкона свешивалось как бы удивлённое лицо, подпиравшее подбородок рукой. В другой руке юноша держал пустую чарку, перекатывая её в пальцах. — Ты в своём уме?! — хрипло закричал Хэ Сюань, не узнавая собственного голоса. Конечности всё ещё дрожали. — Что ты… Ты… Какого чёрта?! — Не то что бы я ожидал благодарности, — протянул юноша. — Но меня он раздражал не меньше твоего, уж поверь. Как и весь честной люд. Правда ведь? — он обратился к пялящимся на него прохожим. — Поделом, — пробасил кто-то сзади. — Так ему и надо, — закивала женщина поодаль. — Изо дня в день одно и то же, — подтвердил кто-то со стороны. — Мальчишку замучил, я уж было думала, всё, переломит руку как тростинку! — Вы видали, как он его, ух, за плечо-то, больно! — Спасибо доброму господину, вот уж подсобил пареньку. — Он и мне грозился, я-то всего пару штук яиц у него одолжила. — Подумать только, чтобы он сделал со мной, больной же был на всю голову… — Да оклемается, и вам всем по шапкам надаёт! — А молодой господин его ещё пуще польёт, тот и расцветёт, как роза в саду! — С него-то не убудет, добрый господин поможет! — Во-во. Эй, пацан, беги, пока Юань не поднялся, он же тебя живьём сожрёт. — Молодой господин Ши, а вас не затруднит пролить пару капель и на моего муженька? Они смеются? Все они смеются? Чему они радуются? Юань Шикай по-прежнему тяжёло дышал, но не шевелился. Хэ Сюань тряхнул головой, выходя из краткого шокового состояния, и не собирался больше терять ни секунды времени. Оттащить грузного мужчину в сторону не представлялось возможным, и Хэ Сюань принялся рыться в сумке, наскоро находя чистые тканевые отрезы, подкладывая одни пострадавшему под голову, другими аккуратно, но быстро вытирая вино и кровь с его грязных волос. — Живи-живи-живи-живи, — шептал Хэ Сюань под нос, наспех выуживая из сумки воду, мазь и травяной отвар. Он промывал рану, усмирив дрожь в руках, и только бормотал что-то, расчищая кровавые подтёки водой и брызгая раствором, втирая поверхностно мазь, которая должна была, по крайней мере, остановить кровь. Неизвестно, какой тяжести была внутренняя травма, но пока необходимо было рану промывать снаружи. Он долго возился с ней, кровь не останавливалась, и Хэ Сюань то и дело припадал к груди мужчины, слушая дыхание и слабое сердцебиение, и возвращался к ране. Чёрт его знает, как вино с такой высоты умудрилось разбить голову. Оглушить — да, представлялось возможным. Но рассечь, вдавив черепную кость? На его практике обычно были только хвори разной степени тяжести и травмы, так или иначе совместимые с жизнью, которые нужно было лишь залечить по первости и продолжать выхаживать. Ему ещё не доводилось иметь дела с повреждением черепа, только с сотрясениями. Тут веки Юань Шикая дрогнули, явив мутный взгляд. Хэ Сюань, уже долго бившийся с остановкой крови, замер на секунду, и тотчас зашептал снова: — Всё в порядке, всё хорошо, дыши, всё хорошо, скоро перевяжу и всё будет замечательно, живи-живи-живи, молчи. Он уже встречался с таким чувством безысходности, когда приходил к умиравшему старику или сталкивался с хворью, напавшей на слабый организм и мучившей несчастного неделями до бесславного конца. Но он, чёрт возьми, понятия не имел, что делать с повреждениями мозга! Он сдавал экзамены по проклятому Учению, не по медицине! В собранных книжках не было нужных разделов! В сумке не было ничего, что помогло бы сейчас! — Всё хорошо, вот-вот, она остановилась, опасность позади, надо только… Только наложить повязки, и… — он промолчил ткань в растворе и приложил к ране, оборачивая поверх мотками самодельных бинтов из тех отрезов, что дала ему мать на продажу. Плотные, искусно вытканные, красные — на них кровь еле разглядишь! Но, кажется, она пока не проступает. Юань Шикай бессмысленно смотрел то в небо, то в обеспокоенное лицо Хэ Сюаня, не издавая ни звука. Тот склонился над ним, осматривая зрачки. Затем повернулся к прохожим, клича хоть кого-то помочь оттащить грузное тело в сторону, прочь от ног, копыт и колёс вокруг, он молился, чтобы пыль не осталась под бинтами. Никто не обращал на него внимания, по крайней мере, не подавал виду.       Время текло, и солнце уже клонилось к горизонту, а Хэ Сюань сгорбленно сидел, слушая дыхание и откачивая слабо бьющееся сердце, которое грозилось остановиться. Он не знал, на что надеялся, но не двигался с места, сменив вторую повязку. — Ты ещё тут? — послышался взволнованный голос сверху. Хэ Сюань не поднимал головы. — Он что, того?.. — как будто из любопытства спросил юный господин Ши, но голос дрожал. — Что-то брат перестарался сегодня утром, ха-ха-ха-ха… Хэ Сюаня не волновало, о чём тот толкует и с чего ржёт. — Он что, твой родственник? — обеспокоенно. — Нет. — Что ж ты сидишь? — Иди к чёрту! — закричал ему Хэ Сюань. — Закрой свой грязный рот и не мешайся мне! Тот ойкнул, спрятавшись наполовину за бортом балкона, но всё ещё следил за ним. — Я хватил лишнего, но… — Ши чуть высунулся из укрытия. — Он заслужил это… — Кто ты, тварь, такой, чтобы решать, кто что заслужил? — в ярости крикнул Хэ Сюань. — Тебе ли судить, кто заслужил смерть, подонок? Сгинь с глаз, сказал же тебе! Ши исчез за балконом. Хэ Сюань прислушался к дыханию. Не услышал ничего. Сердце билось, но лёгкие уже не работали. Юноша принялся за искусственное дыхание, откачивая Юань Шикая, чьи веки уже закрылись, но ничего не помогало, и он долго выдыхал в чужие лёгкие раз за разом, пока жизнь ещё теплилась, раз за разом припадал ко рту, раз за разом слушал грудь. Сердце остановилось, и Хэ Сюань продолжал вдыхать тому в рот столь же методично, при этом стараясь вернуть к работе грудную мышцу, но не помогало ничего. Неизвестно, как долго он ещё бился над неподвижным телом. Из вечного круговорота тщетных попыток оживления Хэ Сюаня вырвал снова омерзительный голос: — Ты же должен ему был? Хэ Сюань нависал над телом, тупо всматриваясь в безжизненное лицо. — Сколько тебе нужно? Хочешь, могу дать столько же, и ещё сверху. Мне правда жаль, я сделал не подумав, это мой вечный порок, ха-ха… — Ши перевесился через балкон. — Эй, ты слышишь меня? Эй! — Пожалуйста, уйди. — Я тебя раньше тут не видел. Тебе скинуть хоть на то, чтобы до дома на ком-то добрался? — Катись к чертям. Через некоторое время кто-то подошёл к Хэ Сюаню и тронул его за плечо. Тот устало обернулся. Деревенский мальчишка, что приходил утром к ним во двор, прятал руки за спину и стоял, понурив голову. — Можете не идти к нам. Моя мать умерла.