Пожар в октябре

Приятные утренние лучи солнца пробиваются сквозь не до конца прикрывавшие окно шторы, едва колыхавшиеся от слабого весеннего ветерка, освещая тихую комнату, пребывавшую в умиротворённом покое. Но этот покой быстро нарушается чуть ёрзавшим на постели телом робота, который уже приоткрыл тусклые после включения глаза и, медленно моргая и прожигая взглядом светлый от солнечных зайчиков потолок, немного недоумевал от того, что пробудился не от будильника. Тут же в металлической голове проскакивает мысль, что он проспал — и Карл, подорвавшись на месте, сначала отключил от себя кабель, который заряжал его всю ночь, чтобы робот не перебивался случайными источниками энергии в течение дня, после чего приподнимается на мягкой постели и смотрит время на оставленном на тумбочке телефоне, который должен был выполнить свою функцию будильника. Но достаточно нажатия лишь одной кнопки, чтобы обнаружить, что гаджет не выполнил эту функцию лишь потому, что будильник должен сработать лишь через шестнадцать минут. Карл благополучно и легко выдыхает с облегчением, пока что не задумываясь над тем, по какой именно причине он включился раньше положенного. У него есть некоторое время, которое можно потратить на то, чтобы просто полежать, пребывая в режиме ожидания, подумать о чём-то, просто морально подготовиться к рабочей смене, или же просто… Карл поворачивает голову набок и смотрит на основную причину возникновения, он не стеснялся этого выражения, всех его человекоподобных замашек, желаний и чувств. В нескольких десятках сантиметрах от него на той же постели лежит спящий Леон, полностью расслабленный и отдыхающий, вовсе не потревоженный неожиданным пробуждением геолога. Обычно хамелеон уже не спит в такое время и не всегда нарочно становится главным будильником для робота-трудяги, но вчера он сильнее обычного выбился из сил за сутки, поэтому Карл, ожидая такого исхода, просто сам себе поставил будильник, мысленно надеясь на то, что парню это никак не помешает. Шахтёр невольно слабо улыбается, укладываясь на бок прямо напротив Леона и устремляя свой только пробудившийся взгляд на спящую фигуру. Он так редко застаёт такие моменты, когда хамелеон так сладко и беззаботно спит, пребывая в уязвимом состоянии и вовсе не ожидая ничего плохого — именно от этого Карл чувствует, что этот день особенный, особенный, как и сам робот, имеющий беспрекословное право ложиться со своим возлюбленным в одну постель, беззаботно спать практически в обнимку и в итоге, если повезёт проснуться первым, смотреть на ящера, изучать каждую его одурманивающую деталь, ласкать его своим аккуратным любящим взглядом, слушать его размеренное дыхание, тихие сопения, редкие мычания и ворчания до тех пор, пока он не проснётся или геолог просто не будет вынужден уйти. Карл располагается удобнее и с нежной улыбкой понимает, что прямо сейчас не может потратить четверть часа на отдых и размышления, но может потратить его на своего любимого Леона — и, естественно, лишь смотря на его прикрытые, чуть дрожащие веки и расслабленную позу, он уже давно расставил свои приоритеты. Его любимый ящер лежал на боку, отвернувшись от вездесущих лучей солнца и совсем немного зарывшись в мягкую подушку. Его рот был немного приоткрыт, из-за чего беззаботные сопения звучали немного тише. Сам по себе Леон был немного сгорблен в попытке принять более удобную позу для сна, из-за чего одна ладонь, как раз расположенная перед его лицом, едва касалась плеча робота во время сна, а загорелые обнажённые ноги, едва согнутые в коленях, словно тянулись к недлинным ногам геолога, пытаясь переплести их. С доброй и невинной улыбкой Карл изучает черты лица любимого парня — чуть приплюснутый широкий носик, тонкие бледноватые и растрескавшиеся губы, будто скривившиеся в такой же слабой улыбке — по крайней мере, так казалось из-за чуть приподнятых уголков рта; чуть дрожащие веки, едва заметные синяки под глазами, которые Карл замечал только по утрам, подобным этому, приукрашенные длинными и красивыми ресницами, редкие и блестевшие от отражения света каштановые брови с оттенком чего-то рыжего. Взгляд геолога соскальзывает на плечи парня, проходится вдоль его лёгкого тела, прямо сейчас пребывающего в невесомости, изучает худые, но сильные ноги, чуть запутавшиеся в одеяле, которое он, вероятнее всего, скинул с себя ночью, как бы Карл не старался его внимательно и старательно укрыть перед сном, и только в этот момент понимает, что Леон снова спал в своей уличной одежде: длинных тёмно-синих шортах и любимой толстовке, изображающей хамелеона, лишь капюшон которой слетел с головы во время ночных ворочаний, обнажая тонкую очаровательную шею и не менее очаровательное лицо, изучать которое для робота-шахтёра было настоящей наградой. Однако сейчас он лишь беззвучно вздыхает, чувствуя безболезненный укол вины за то, что не переодел своего любимого мальчика в мягкую и приятную на ощупь пижаму. Робот с тихим шорохом подаётся вперёд — и располагает руку на щеке хамелеона, из-за чего непокрытый перчаткой металл игриво заблестел, прикрывая загорелую кожу от утренних и пока что холодных солнечных лучей. Леон лишь секундно хмурит брови и негромко шмыгает, прикрывая рот, пока бережные пальцы заводят выбившуюся рыжую прядь за ухо и, погладив мягкую щёку, аккуратно зарываются в непослушные и пушистые волосы, в свете солнца пылавшие, как октябрьский пожар. Пожар в октябре, в эпицентр которого Карл попал совершенно случайно и сгорел дотла, при помощи горячих языков пламени сбросив с себя отягчавшую его оболочку бездушного куска металла, выполняющего одинаковые приказы, сбросил с себя эту тяжесть и обнажил свои эмоции и чувства, подобные человеческим, такие настоящие и искренние, с оттенком чего-то красного. Сначала сгорать было страшно и больно, и роботу казалось, что он не справится с этим испытанием, но в тот холодный октябрь и в тот светлый вечер, когда Карл упал в тёплые объятия Леона, увидел на него лице нежную улыбку, услышал любящие слова и почувствовал, как вместе с инородным чувством механическое тело захватывал вездесущий горячий огонь, стягивавший с него образ безэмоциональной машины, такой ярко-рыжий, как волосы Леона на солнце, такой нужный и такой жизненно-важный… именно в тот холодный вечер октября Карл с нежной влюблённой улыбкой понял — он готов попробовать. Хоть с того момента и прошло достаточно много времени, ему так и не наскучило смотреть на своего возлюбленного — и, на его же удивление, он каждый раз находил в Леоне что-то новое, чего раньше не замечал. Возвращаясь нагретыми от прикосновений пальцами к худощавой щеке, шахтёр ощущает какую-то неровность, и только после этого её замечает благодаря преломлению света. Это оказался небольшой шрамик под глазом, не очень длинный и не очень широкий, но на самую малость выделявшийся светлым оттенком, отличным от смуглого цвета кожи. Карл грустно улыбается, немного поглаживая былую рану большим пальцем, пытаясь предположить, как давно и при каких условиях хамелеон получил этот шрам. Но под влиянием каких-то светлых чувств робот лишь чуть отводит металлическую ладонь и тянется лицом к излюбленному месту, касаясь небольшого шрама губами и так беззаботно целуя мягкую и теплую кожу. Он не сдерживается и целует ещё раз, уже более коротко, но не менее любяще, не скрывая свою очарованную этой неземной красотой и собственной любовью улыбку, после чего с некоторой неохотой отстраняется, наблюдая за тем, как красиво лицо любимого мальчика отреагировало такой же слабенькой, но прекрасной улыбкой. Ах, как бы он не хотел уходить прямо сейчас! Вместо того, чтобы раствориться в серой рутине и вернуться уставшим с работы, чтобы вновь лечь в постель с возлюбленным хамелеоном, Карл бы предпочёл даже не вставать с неё, просто смотреть на эти закрытые от глубокого сна глазки, подрагивающие плечи, слушать тихое размеренное дыхание, трогать огненно-рыжие волосы, которые так любит, любит, как и Леона, всем своим сердцем и своей душой, если она у него вообще есть. И даже если нет, он всё равно был бы рад любить Леона, не позволяя его любви захлебнуться в скучной рутине, которая раньше казалась смыслом его скудной жизни. Но парень в своё время дал понять, что это не так, ровно как и то, что смысл человеческого существования — жить именно ради таких моментов, прелесть которых заключается как раз в том, что они редкие и не очень долгие, специально созданы такими для того, чтобы вновь и вновь ждать, когда настанет час лечь в одну постель с любимым хамелеоном и крепко обнять его, как в первый раз, не желая отпускать до самого утра. Именно поэтому Карл со вздохом отстраняется от тёплого спящего тела своего парня, усаживаясь на край мягкой постели с улыбкой, выражающей безболезненную и светлую тоску. Но как только рука отпускает мягкую щёку, позволяя солнечным лучам вновь терроризировать спящее и такое умиротворённое лицо, Леон хмурится сильнее обычного и словно измученно мычит, в итоге на самую малость приоткрывая глаза, казавшиеся сейчас более тёмными и мутными, чем обычно. — Карл?.. — тихо проговаривает хамелеон, смотря прямо в механические глазки и протягивая свою чуть вздрогнувшую руку к металлической ладони. Робот усмехается в умилении от невинности и инфантильности парня, которой он не лишается даже тогда, когда пробуждается. — Спи, — шепчет геолог, чуть касаясь тёплой загорелой ладони лишь кончиками пальцев, после чего, борясь с желанием расцеловать такое великолепное и прекрасное лицо в порыве бескорыстной и ценящей любви, с трудом отстраняется и поворачивается на край постели, замечая, что осталось каких-то две минуты до срабатывания никогда не ошибающегося будильника. Робот быстро выключает его и, хватая гаджет и намереваясь уже встать с постели, чтобы начать собираться на любимую работу, хотя, конечно, не более любимую, чем Леон, напоследок оборачивается, — я на работу. — Хорошо… Проследив за тем, чтобы парень, ещё немного понаблюдав за Карлом, медленно прикрыл глаза и вновь уснул, забыв о всех этих мелочах жизни на ещё некоторое время, геолог со вздохом позволяет себе спрыгнуть с мягкой кровати и начать собираться настолько тихо и аккуратно, насколько он вообще мог, лишь бы не разбудить своего любимого соню. Карл был уверен в том, что хорошее настроение, хоть и с ноткой какой-то беспричинной тоски, точно было обеспечено ему до самого обеденного перерыва. С момента того пожара в холодном октябре прошло два года, шесть месяцев и одиннадцать дней. Время с точностью хотя бы до часа Карл, на собственное же удивление, не помнит, ведь, находясь в тёплых и таких любящих объятиях, ему вовсе не было никакого дела до времени, он не хотел ни о чём думать и переживать, он лишь чувствовал, что в крепких объятиях любимого Леона действительно сгорел дотла — и это навсегда.