Отчаяние и надежда

      Теперь у Сенку был Ген. Его теплые руки, крепкие объятия, нежные поцелуи и порой навязчивая болтовня, давно ставшая фоновым шумом, сопровождающим рутинные дела. Ген всегда находился где-то рядом. Касался, якобы случайно. Отвлекал от работы, когда Сенку засиживался допоздна, тащил в постель. Заставлял нормально есть и отдыхать. И любил. А Сенку любил в ответ.       И не только Ген. У Сенку вновь был Тайджу. И Юзуриха. Жители деревни, некоторые из которых стали для Сенку по-настоящему близкими друзьями. Разве что отца больше не было, и никогда уже не будет, но Сенку, пусть и с трудом, и не без помощи Гена, но смог смириться с потерей.       Однако так было не всегда. Около двух лет назад он распахнул глаза и увидел над собой небо. Счет секунд наконец прекратился. Сенку искренне этому обрадовался. Еще больше он обрадовался тому, что впервые за три тысячи семьсот лет увидел Солнце. Был ли он счастлив тогда? Разумеется, да. Сенку ведь не знал, сможет ли он еще когда-нибудь вернуться к жизни. Подозревал, что да, но наверняка ничего утверждать не мог. И вот он увидел голубое небо над головой.       Поверить было трудно. Умом Сенку понимал, что он жив несмотря ни на что, но его все равно преследовало нелепое чувство нереальности происходящего. Что-то внутри противилось тому, что прошло три тысячи семьсот лет, и прежнего мира больше нет. Сенку хотелось проснуться в своей квартире, пойти в школу, сходить на ужин в раменную вместе с Бьякуей. Вернуться к привычной жизни. Но Сенку знал, что это невозможно. Оставалось только смириться.       Мир, в котором он оказался, был опасным и враждебным местом. Выжить в нем стало приоритетной задачей Сенку. Наверное, по этой причине первое время он ни о чем не думал. Мысли его были заняты необходимостью найти пропитание, построить жилье и максимально обезопасить себя. Лишь когда ему удалось развести огонь, соорудить некое подобие шалаша из веток и обзавестись чем-то, относительно напоминающим одежду, Сенку позволил себе выдохнуть и собраться с мыслями.       Он попытался сопоставить все случившееся. Сенку, теперь уже точно, знал, что все люди обратились в камень. С вероятностью в девяносто девять процентов, произошло это по всей планете. Никто, кроме него, пока не очнулся, а значит… Сенку пытался найти какую-то закономерность в своем пробуждении, но вдруг испытал до этого незнакомое ему чувство. Оно будто парализовало все тело, лишая возможности двигаться. Это чувство, как позже понял Сенку, было чем-то вроде страха. Но не того страха, что являлся следствием срабатывания инстинкта самосохранение. Чувство казалось чем-то куда более глубоким. Оно не было напрямую связано с угрозой выживания, и было в нем нечто иррациональное, но едва ли Сенку мог с ним справиться.       Он осознал, что он единственный живой человек на всей планете. И это пугало. Очень сильно пугало. Нет, Сенку и раньше знал, что дела обстоят именно так, но никогда всерьез не задумывался об этом. Первые дни или даже недели пребывания в новом мире Сенку видел вызов во всей сложившейся ситуации. Он был взволнован и воодушевлен. А еще у него не было времени думать.       Однако потом оно появилось. Сенку сидел на земле и устало смотрел, как тлеют угли в костре, когда к нему пришло понимание реального положения вещей. Он правда остался совсем один на Земле. Сенку обхватил себя руками за плечи, словно пытаясь найти утешение и смотрел на костер до тех пор, пока тот окончательно не погас. Мир погрузился во тьму.       Пришлось вновь развести огонь, чтобы добраться до импровизированного жилья. Однако уснуть в ту ночь Сенку так и не смог. Темнота начала казаться слишком черной и необъятной. Каждый звук, доносящийся со стороны леса, заставлял вздрагивать. Сенку и раньше их слышал, но внимания никогда не обращал. Но в ту ночь это вдруг стало важно. Он до самого утра ворочался, пытаясь понять, ветер ли это шелестит в листьях или же это его кто-то зовет.       Сенку надеялся, что на следующие утро все пройдет и он, как ни в чем не бывало, продолжит свой путь в этом мире. Однако ничего не прошло, а цель пути начала казаться какой-то слишком размытой, недостижимой и, что хуже всего, бессмысленной. Сенку еще в первые дни понял, что хочет возродить цивилизацию, приблизиться к тому уровню развития науки, что человечество достигло за пару миллионов лет. Он не задавался вопросом «зачем?». И все же вопрос этот навестил его голову.       Казалось бы, к чему он. Сенку хотел возродить всех людей, он к этому и стремился, только вот правда заключалась в том, что он понятия не имел, как вернуть их к жизни. У него даже не было уверенности в том, что это возможно. Даже аргумент о том, что он сам очнулся, перестал казаться весомым. А раз так, то какой во всем смысл? В одиночку Сенку не сможет ничего достичь. Он сможет только выжить. Провести в этом мире год, два, три, десять лет. Дотянуть до тех пор, пока несчастный случай, болезнь или время не заберут свое. То есть, получается, что если никого не получиться возродить, вся жизнь Сенку сведется к ожиданию собственной смерти? Не лучше ли тогда… Нет, не лучше. Сенку пообещал себе не опускать руки.       Но с каждым месяцем, а после и днем становилось все труднее. Сенку, решив, что жить в шалаше не очень безопасно, построил дом на дереве. Правда, сделал он это не столько из соображений безопасности, сколько ради того, чтобы хоть чем-то занять себя. Пилил деревья, сдирая кожу на руках до кровавых мозолей, работал, несмотря на палящее летнее солнце. А все ради того, чтобы выкинуть любые мысли из головы и, дождавшись темноты, тут же упасть без сил и спокойно спать до самого утра.       Отчасти это помогало. Отчасти. Сенку все также преследовало чувство одиночества и покинутости. А пустые взгляды каменных статуй смотрели прямо в душу. Летние ночи казались непривычно темными, а облака слишком часто закрывали собой звезды. Ветер слишком громко шумел в кронах деревьев, далекие крики птиц и животных настораживали. Время тянулось неестественно медленно. А еще было до дрожи холодно, пусть и стояла жара.       Сенку было откровенно плохо, и он даже признавал это. Но ничего сделать не мог, все еще цеплялся за обещание не сдаваться. Ради человечества, ради науки, ради… ради отца.       Думать про Бьякую было больнее, чем про собственное одиночество, но Сенку все равно думал. Случались ночи, когда он совсем не мог уснуть, несмотря на истощение. Тогда Сенку выбирался из дома и поднимал голову к небесам. Гадал, что произошло с Бьякуей после того, как все люди на планете окаменели. Окаменел ли он, а если нет, то что сделали астронавты, находящиеся на МКС? Вернулись на Землю? Если да, то окаменели ли они? Или же им было уготовано встретить свою жуткую смерть в космосе?       Сенку знал, что строить догадки бессмысленно, как знал и то, что никогда больше не увидит отца. Это было на каком-то подсознательном уровне. Интуиции Сенку никогда не доверял, но едва ли от этого становилось легче. Он смотрел на небо, тосковал по отцу, а по щекам текли слезы. Раньше Сенку почти никогда не плакал, но сейчас это начало с ним происходить до нелепого часто. Однако он не пытался прекратить, позволял горячим каплям катиться по щекам. Смотрел сквозь них на небо и не видел звезд. То ли из-за слез, то ли из-за того, что небо вновь затянули облака.       Когда-то Сенку злился, спорил сам с собой, пытаясь доказать, что не все потеряно. А потом пришло какое-то тоскливое смирение. Стало будто бы все равно. Нет, Сенку продолжил выживать, продолжил ставить эксперименты на ласточках и статуях, все еще пытаясь найти способ оживить их, но делал это без былого энтузиазма. Он слишком устал и слишком долго был один, чтобы находить в себе мотивацию к жизни.       Помимо работы, поиска еды и экспериментов, Сенку занимался исследованием местности. Часами бродил по лесу, якобы занимаясь чем-то важным. Больший интерес представляли горы, но к морю он ходил чаще. Но не на пляж, а к отвесной скале. Подходил к самому краю и долго смотрел на то, как внизу волны разбиваются о камни, превращаясь в пену. Сенку не хотелось об этом думать, но порой он думал.       Один шаг вперед, и все закончится.       Иногда эта мысль утешала. Но чаще Сенку было стыдно. Он не имел права поступить так. Что отец скажет? Хотя, он ведь ничего не скажет, а значит…       Как-то раз Сенку решил, что больше не будет приходить к обрыву. До зимы. Но если к зиме ничего не изменится, он вернется. И это будет последним, что он сделает в своей жизни. Перспектива смерти должна была пугать, но Сенку она почему-то успокаивала. Словно у его пути наконец-то появилась конечная точка и все вдруг обрело смысл.       Однако ему не стало сильно легче. Он все также продолжал выматывать себя изнурительным трудом и не спать ночами, глядя в небо. Правда, в какой-то момент его тело начало сопротивляться, и с этим Сенку бороться уже не мог. Он, сидя на коленях, смотрел, как кровь течет по пальцам. Порезы и мозоли на них, кажется, не имели и шанса зажить. Сенку понимал, что делает что-то не то. Ему следовало более бережно относиться к своему здоровью. Но, на самом деле, ему было на него почти плевать. Он смотрел на собственные руки с абсолютным равнодушием. А потом все вдруг поплыло куда-то. Солнце нещадно палило, по лицу стекали капли пота, голова вдруг резко заболела, сердце билось слишком часто, а шум в ушах все нарастал. Перед тем, как отключиться, Сенку подумал о том, что это, должно быть, тепловой удар.       Очнувшись глубокой ночью и чувствуя себя максимально мерзко, он решил, что ему определенно не хватает Тайджу. С ним было бы намного проще. Во всех смыслах. Сенку даже удивился тому, что никогда раньше не задумывался о том, чтобы вернуть его. Но, с другой стороны, это было абсолютно логично, ведь Сенку так и не выяснил, как возродить людей из камня. Он мог зацепиться лишь за собственный пример и пещеру с азотной кислотой. Он уже знал, что сама по себе азотная кислота окаменение не снимает, но попробовать-то можно.       Эта идея несколько подняла Сенку настроение, но не настолько, чтобы его состояние хотя бы приблизилось к нормальному. На поиски статуи Тайджу ушло достаточно много времени, но все же Сенку его нашел. Он думал, что будет просто. В том смысле, что план совсем простой несмотря на то, что дотащить Тайджу до пещеры — та еще задачка. Однако Сенку было совсем не просто. Стоило ему увидеть лицо Тайджу, как глаза защипало от слез. Но плакать он себе не позволил, будто Тайджу мог увидеть. Глупо, конечно, в его пустых каменных глазах не имелось и намека на жизнь. Но Сенку все равно решил, что попробует воплотить план с азотной кислотой. Хуже точно не будет.       К тому моменту, как он наконец переправил Тайджу в пещеру, начало темнеть. Сенку следовало быстрее вернуться домой, но он почему-то медлил. Поиски Тайджу сопровождались уже забытым воодушевлением, которое Сенку испытывал первое время, узнав, что ему подвернулась возможность с нуля возродить всю цивилизацию. Но с приходом темноты оно покинуло Сенку, сменяясь привычной смесью тоски и тревоги. У него ведь не было никаких оснований считать, что Тайджу возродится. Но Сенку все равно оставил для него послание на дереве. Хотелось верить в лучшее. Проблема в том, что не получалось.       Сенку медленно шел куда-то. Темнело слишком быстро. Места эти были ему прекрасно знакомы, он успел изучить их вдоль и поперек за месяцы жизни в новом мире. Но, совершенно неожиданно, Сенку понял, что совсем не знает, куда ему идти. Все вокруг казалось таким одинаковым. Сенку остановился и осмотрелся, а потом прислонился спиной к ближайшему дереву и сполз на землю, чувствуя, как дрожат плечи от подступающей истерики.       Ему было всего шестнадцать. Три тысячи семьсот шестнадцать. Сенку провел несколько тысячелетий в кромешной темноте и одиночестве, оставаясь в сознании, считая секунды. И все ради чего? Ради того, чтобы очнуться в мире, где все, что он знал и ценил, давно исчезло. Мире еще более одиноком, чем каменное заточение. Мире, где нет его отца, нет друзей. Только он и пугающий шум ветра по ночам. Сенку выжил, Сенку решил возродить цивилизацию, но… Но, кажется, больше не был уверен в собственных силах. Он не справлялся, причем не только с внешними обстоятельствами, но и с самим собой. Сомневался в том, что у него получится, как сомневался и в смысле продолжать пытаться. Сдаться было бы куда проще. Морская пена внизу обрыва казалась такой заманчивой. Сенку подумал о том, нужна ли ему такая жизнь. Но ответ на этот вопрос так и не дал. Помнил, что должен подождать до зимы.       Сенку плакал, закрыв лицо руками. Тайджу больше не видел его, а значит можно. Стемнело окончательно, больше у Сенку не было никакой возможности вернуться в лагерь. Оставаться ночью в лесу опасно, но его это не волновало. Не пугало даже понимание того, что встреча с хищным агрессивно настроенным животным, означала бы неминуемую смерть. Мучительную смерть.       Продолжая плакать, Сенку потянулся к небольшому ножу, висящему на поясе. Не чтобы защититься от животных, просто так. Облака расступились, на небе показалась Луна. Светила она ярко, но как-то недобро. Сенку, сморгнув слезы, посмотрел на небрежно выточенное каменное лезвие. Совсем тупое и ни на что негодно, хотя кожу им все-таки можно было порезать.       Сенку не до конца понимал, что делает. Поступил так, потому что захотелось. Захотелось очень сильно. Он коснулся холодным ножом тонкой кожи на внутренней стороне предплечья левой руки. Сенку переполняло отчаяние. Он вновь подумал о том, что абсолютно одинок, и никто ему не поможет. А потом какое-то наваждение заставило его вонзить лезвие в кожу и резко дернуть правую руку, оставляя порез.       На царапине выступили крупные капли крови. Однако вены не были задеты. Сперва Сенку это расстроило, а потом ему стало страшно. Настолько страшно, как никогда прежде. Не столько из-за того, что он только что сделал с собой, а просто из-за всего.       Луна продолжала светить своим холодным равнодушным светом. Темная кровь медленно текла по бледной коже. Сенку хотелось, чтобы это закончилось, чтобы ему стало легче, потому что он больше так не мог. Потому что ему не хотелось жить подобным образом. Или не хотелось жить в принципе. Сенку уже не знал.       Он решил, что не обязательно дожидаться зимы. Нужно лишь надавить на нож сильнее, чтобы разрезать вены. Больно, конечно, но не сказать, что сложно. Слезы продолжали катиться из глаз. Зажмурившись, Сенку воткнул кончик ножа глубоко в кожу, не обращая внимания на боль. Оставалось только провести. Он подозревал, что умирать от потери крови будет неприятно, но его это не останавливало.       Остановило Сенку что-то другое. Сердце вдруг болезненно сжалось, а перед глазами возникла картинка, как Тайджу находит его разлагающийся труп. Потом она сменилась Бьякуей, сидящим перед ним на коленях и умоляющим остановиться. Бьякуя, кажется, тоже плакал. Он потянулся к правой руке Сенку и, крепко обхватив запястье, забрал у него нож. А потом растворился в воздухе, оставляя что-то, столь сильно напоминающее надежду.       Сенку вздрогнул. Ему показалось, что кто-то действительно коснулся его. Разумеется, никого рядом не было, но что-то все равно заставило его резко убрать правую руку, в которой по-прежнему оставался нож. Боль была сильнее, чем в первый раз, хотя царапина оказалась совсем не страшной. Только в ее начала находилась достаточно глубокая рана, куда Сенку изначально воткнул нож, но вены по-прежнему не были затронуты. Наверное, это хорошо. Сенку отбросил нож, навсегда прощаясь с ним.       Какое-то время он завороженно смотрел, как по руке течет кровь. А после прижал колени к груди и, уткнувшись в них лицом, с новой силой разрыдался в голос. Плакал до тех пор, пока не начал проваливаться в неспокойный сон. Прежде, чем окончательно распрощаться с сознанием, Сенку услышал голос отца. Бьякуя сказал: «Не сдавайся. Не сейчас. Потерпи, осталось совсем немного. И помни, я всегда рядом. Все будет хорошо, обещаю».       Утро встретило Сенку ярким солнечным светом и сильной головной болью. Добравшись до дома, Сенку промыл порезы и обмотал левую руку бинтом. Точно также он поступил с правой. Потому что, как он неожиданно понял, это могло способствовать уменьшению количества бытовых травм. О выброшенном ноже Сенку пожалел, ведь пришлось делать новый. Символизм явно того не стоил. Но может и стоил, ведь после той ночи что-то действительно изменилось, пусть Сенку так и не понял, что конкретно, но ему словно стало легче дышать.       Ближе к осени появился Тайджу, которому Сенку разрешил себя обнять, когда тот оделся. И Цукаса. И Юзуриха. Кохаку, Хром, другие жители деревни. Жизнь очень быстро стала другой. Сенку вдруг перестал быть единственным человеком на планете. Конечно, от этого стало легче, но последствия того, что он все же был им когда-то, оставались с Сенку еще очень долгое время.       Например, он не мог спать в одиночестве. Поэтому, даже став главой деревни, он продолжал делить хижину с Хромом. Сенку терпеть не мог беззвездные ночи и слишком громкую тишину. Но главным напоминанием оставались шрамы на левой руке. Со временем они затянулись и побелели, но все равно были заметны. Один, тот что потолще, напоминал об отчаянии, а другой, чуть тоньше, символизировал собой надежду и решение Сенку не сдаваться.       Сенку стыдился их, всегда пряча под бинтами. О шрамах не знал никто, кроме него. Даже человек, что однажды появился в жизни Сенку и бессовестно украл его сердце, справедливости ради, вручив свое взамен. Ген был тем человеком, что помог Сенку взглянуть на жизнь по-другому. Он залечил его шрамы, но не те, что были на руке. Другие, оставленные на самом сердце. Ген всегда был рядом, заставляя Сенку начать забывать значение слова «одиночество». Он окружил Сенку теплом и заботой. Это помогло, но не до конца. Порой Сенку все же просыпался от кошмаров. В них он возвращался в те ужасные времена. Благо, крепкие объятия Гена четко давали понять, что все позади.       А что до шрамов, то однажды Ген все-таки узнал о них, вряд ли могло быть по-другому. Он, окончательно размотав бинт, встревоженно спросил, что это. Сенку мог бы сказать, что поранился во время работы, но прекрасно понимал, что Гена ему не обмануть. Да и смысла в этом не было. Между ними давно устоялось негласное соглашение о безграничном доверии друг к другу. Сенку не собирался его нарушать, пусть и стыдился собственного поступка. Считал его слабостью, чем-то низким и отвратительным.       Однако он нашел в себе силы обо всем рассказать. Ген выслушал, а потом мягко обхватил запястье Сенку и поднес его левую руку к своему лицу, будто желая рассмотреть шрамы поближе. Провел языком по пересохшим губам, притянул руку Сенку к себе еще ближе к своему лицу и поцеловал. Осторожно коснулся каждого из шрамов губами, погладил кожу на запястье большим пальцем.       Сенку почувствовал, как его сердце замирает. Когда Ген отпустил его руку, он, посмотрев на нее, не увидел шрамов. Нет, они все еще оставались на прежнем месте, но будто бы больше ничего не значили. Тогда Сенку смог окончательно отпустить те, кажущиеся невероятно долгими, месяцы и в полной мере осознать, что он уже давно не одинок. Желая подтвердить это, Ген поцеловал его в губы, и Сенку поцеловал его в ответ.       Минуло уже две зимы.