Absolve

Твоя роль довольно занимательна. Хоть ты и не в состоянии как-либо изменить её, даже если бы ты попытался. Ты позволяешь людям быть чистыми, ты смываешь грязь с их тел, ты слушаешь их пение и плач. Ты душ. Да, я знаю, не самое романтизированное предназначение. Но это то, что ты есть, и ты делаешь свою работу добросовестно. Тот душ, которым ты являешься, принадлежит семье Хаузеров. Ты знаешь, что отец семейства больше всех тратит время на свой внешний вид, жена меньше, а Тамми где-то по середине между своими родителями. В последнее время напряжение выросло. Не то что бы ты мог помочь ситуации, слава Богу. Ты всего лишь душ, в конце концов. Ты можешь выслушать их печаль, если они решат ей поделиться, но не более того. Под тобой находится Элиза, не двигаясь и не издавая единого звука. Она не трогает свои средства для мытья, продолжая стоять не шелохнувшись. Дыхание её тихое и глубокое. Она сжимает кулаки. Тёплые потоки с утешением прочёсывают её волосы, вместе с горячим паром уговаривая дать своему гневу утечь вместе с водой. Элиза ударила твою стену. Она снова вонзает свой кулак, хоть ты и не чувствуешь боли. Зато, ко всей воде, стекающей по её лицу, присоединяется и солёная жидкость. "Сукин ты сын! - начинает она буровить. - Да кто такой! Кто ты такой?" Ты продолжаешь тихо её утешать, пока её недовольство сначала перерастает в яростные завывания, а потом в горький плач. Она жалуется на то, что это всё нечестно. Что Дагу не дано право просто так брать и уходить от отношений, что она жалеет, что вообще встретила этого мужчину, и если ей была дана возможность убить его до того как они встретились, она бы этим с радостью воспользовалась. Она с плачем доносит до тебя все эти нехорошие желания, пока твоё постукивание скрывает эти слова от всех, кто мог бы их услышать, находясь неподалёку. В какой-то момент она закончила со своей агонией, и покинула тебя с чувством пустоты. Но, по крайней мере, она была чиста снаружи, если не изнутри, так что ты выполнил свою работу как надо. У ребёнка были неприяности. Может ты и не знал или понимал как работают люди, но ты был точно уверен в том, что всё, что находилось за их плотью, там же должно и оставаться. Если это не были отходы. Да, этой красноте не место в твоих водах. Девочка стояла так же тихо, как и мать; в одной руке был зажат кусочек металла, а из другой сочились багряные капли. Всё неохотно стекает в водосток, хоть ты и без вопросов принял её подношение из боли и внутренних противоречий. Своим бормотанием она ведает тебе о том, что отец её ненавидит, что мама даёт об этом знать и что она никогда не сможет достичь того, чего от неё требуют. Ты смываешь её жизненную жидкость, которая смешивается с твоей, придавая розового цвета всей смеси. Она тихо всхлипывает. Твой поток выбивает бритву из её скользких пальцев, и у неё не получается её поднять, как бы она не пыталась. Ты не позволяешь ей. Она выругалась словом, которое услышала от детектива, и слёзы полились с новой силой. Ты утешаешь Тамми объятиями своей воды, пока она сидит на твоём полу, промывает свою пораненную руку и плачет. И когда она уходит, она чувствует себя немного лучше, но не без ощущения вины, и не без пластыря, который никто не увидит. Который она спрятала под громадным свитшотом, выйдя из ванной недо-вытеревшись. Спустя пару месяцев тобой не пользуются неделями. Что-то произошло. Ты слышишь Дага, но только его. Он двигается медленнее, как будто под состоянием. Он практически никогда не посещает ванную, стены шепчут тебе о том, что он ничего не делает, лишь лежит на диване весь день. Когда он всё-таки к тебе приходит, он грязный, потрёпаный и неухоженный, и передвигается со странной дёрганностью и сосредоточенностью безумца, залезая к тебе как опохмелённый. Даг, все ещё одетый, включает и настраивает тебя, не трогая тёплую воду. На его лицо обрушился весь холод, а дизайнерская одежда, не видавшая стирки со дня похорон, промокла. Он не молчит. Вообще не молчит. Он отчаянно ревёт всё это врёмя, падая на колени под ледяной водой, смотря вверх и поднимая руки, как будто бы взывая к небесам. Он кричит о том, что он сожалеет. Он просит прощения. Он умоляет, чтобы всё сложилось иначе. Даг изо всех сил торгуется с Богом. Он проклинает Их, он оплакивает Их, его высказывания такие оксюморонистичные, но из всех этих отчаянных позывов можно вынести одну мысль. Даг желает исправить свои деяния. Всё то зло, что он причинил свое жене, то жалкое подобие детства, которое пришлось проживать его дочери, он берёт всё обратно. Он хочет вернуть их обратно. Даг плачет и требует ответ, но всё, что он слышит, это шёпот воды, падающей на пол и стеклянные стены душевой. Наконец, Даг закидывает голову и раскидывает руки в стороны, продолжая сидеть под холодной водой, закрыв глаза. Он покачивается и глотает воздух, всхлипывая и постанывая. Его свисающие, нестриженые волосы прилипли к голове, и он выглядит худее. Намного худее, чем ты когда-либо его видел, судя по мокрой одежде, свисающей с его тела. Ты принимаешь его исповедь, всё выслушиваешь, пока умываешь его лицо и руки. В какой-то момент он снимает с себя вещи и позволяет тебе помыть его. Он даже и не пытается сделать воду теплее. Когда Даг покидает тебя, ему не лучше, с ним всё ещё вся эта боль, но самое худшее, он не чувствует себя чистым. И ты знаешь, что он больше никогда не почувствует себя чистым.