Первый раз (и всегда после)

1. Прижавшись к стене

      — Нет, я не хочу выдвигать обвинения, — наконец говорит он.       — Видишь, я говорила тебе! — восклицает она, размахивая руками в его сторону, насколько это возможно с этими наручниками.       — Она столкнула тебя со здания, парень. — И Хён пожимает плечами, и да, это определенно ухмылка, которую он чувствует на своих губах. Однако он не может с этим поделать, наблюдая, как Юн Се Бом смотрит на полицейского, все еще под кайфом от адреналина, сопровождавшего его падение, все еще смягченного фигурой девушки, увенчанной лучами солнца, глаза которой встретились с его, когда он падал.       Может быть, он сумасшедший.       — Сбила меня с толку, разве не так? — Полицейский выглядит более ошеломленным, чем когда она появилась на крыше и села рядом с ним.       — Снимите наручники, — дружелюбно просит он. После того, как он отказался выдвигать обвинения, а полицейские и учителя прогнали любопытных учеников, И Хён выпалил:       — Я провожу тебя до дома.       Се Бом равнодушно приподнимает бровь, когда она стоит рядом с ним — где стояла какое-то время, скрестив руки на груди и глядя на многих учеников, которые осмелились взглянуть на их странный дуэт. После оценивающего взгляда, который он не может разобрать, она коротко кивает. Если бы ему пришлось указать, что ему больше всего в ней нравится, И Хён назвал бы ее прямолинейность. Она не боялась слов, того, что они означают, не боялась ходить по краю здания и не боялась сказать ему, что он ведет себя нелепо.       — Тебе не нужно, — второстепенно говорит она, как только они уже начали идти.       — Это моя вина, что ты не смогла вернуться домой раньше, — возражает он с легкой улыбкой.       Это вызывает у него резкий смех, удивленный ее смелостью. И Хён всегда сдерживал себя, как желания, так и страхи. Он обеспокоен тем, что люди думают о нем, старается быть хорошим учеником, хорошим сыном и вообще любезным человеком. Но цепи, которые связывают его, социальные конструкции и обязанности, кажется, не держат ее. Он полагает, что она пережила достаточно, чтобы избавиться от них на неопределенный срок.       — О Юн Се Бом ходит много слухов, — вспоминает он, украдкой взглянув на нее. Его никогда не волновали слухи.       Он не может сдержать улыбку, когда спрашивает:       — Неужели я был таким занудой?       — Это было очень драматично, — молниеносно отвечает она.       — Я не пытался быть.       — Я знаю.       Почему-то это звучит мягче, и, может быть, это потому, что она единственная, с кем он поделился своими страхами и мыслями о своей травме. Прежде чем он успевает задержаться на этом, она внезапно хватает его за руку и тащит в переулок.       Его спина сильно ударяется о кирпичную стену, а затем губы на его губах. Это сразу беспощадно, как и ее слова, как и ее руки, вцепившиеся в его шею. Проходит всего секунда, прежде чем он отвечает. — Я добрый, — охотно открывая рот, позволяя ей делать то, что она хочет. Достаточно скоро — слишком рано, он даже не понял, как и почему все это — ее язык вступает в игру, дразня его собственный, прежде чем ее зубы впиваются в него.       Поцелуи скользят от одного к другому, негде дышать, думать или задаваться вопросом, что они делают или где они это делают. Пальцы находят кожу под тканью, ногти в волосах, грудь прижата к груди, дыхание затруднено, сдавленные звуки прерываются.       Се Бом через какое-то время откидывается назад, так что все события сегодняшнего дня улетели вдаль. Она выглядит совершенно соблазнительно, волосы взлохмачены, губы надуты, розовый оттенок растекается по ее коже цвета слоновой кости. Хотя ее поза пытается сделать ее невозмутимой, то, как громко она глотает, говорит о многом и вызывает у него еще большее головокружение.       — Ты сказала, что не хочешь встречаться, — говорит он, когда ему удается отдышаться, сопротивляясь желанию отодвинуть свои вопросы и просто снова поцеловать ее.       Однако она не отходит, не позволяет вопросу повиснуть в воздухе и отвечает:       — Нет.       — Что это тогда?       Се Бом наклоняет голову, выражение лица тщательно граничит с провокацией.       — Мне нужна причина? — И Хён честно думает об этом секунду, прежде чем решить, что нет, на самом деле ему все равно.       Когда он снова целует ее, это немного похоже на то, что он снова упал со здания, как будто руки, вцепившиеся в его плечи и шею, толкают его в пустоту. Он держит пари, что свободное падение — это сенсация, которую он навсегда будет ассоциировать с Юн Се Бом.       — Может быть, я просто хочу извиниться за то, что столкнул тебя со здания. — Это будит его, черт возьми. Он отдергивается еще дальше, резко сжимая пальцы на ее коже от неожиданности.       — Что? Тебе не нужно извиняться…       — Черт возьми, И Хён, мне нужно расшифровывать это? Я хочу.       — А я драматизирую, — издевается он, но уже притягивает ее ближе, чтобы подчиниться.

2. Контроль во всем

      Сегодня первая игра.       Игра для рекрутеров, чтобы выбрать игроков, которым они сделают предложение.       И Хён снова хочет залезть на крышу.       Так он и делает.       Это далеко не умно, что он делает, неуклюже карабкаясь со своим больным коленом, которое он не может согнуть, рискуя упасть. Но ему нечего терять.       Оказавшись там, он откидывается на руки и смотрит прямо на солнце, пока не ослепнет от него и ему не придется закрыть глаза.       Уже не в первый раз после ранения ему хочется, чтобы он хладнокровно исчез, просто растворился вдали и ничего не осознавал. Он полагает, что того, что он сейчас делает, должно быть достаточно, чтобы отрезать себя от мира, забыть почти все и просто чувствовать солнечные лучи и думать, что он не неизменен. Он не вечен, и, возможно, он может надеяться, что эта вспышка во вселенной будет лишь вспышкой в ​​его собственной жизни.       — Эй, Чон И Хён. И Хё-ё-ё-ё-ё-н!       Совершенно сбитый с толку, он перегибается через край крыши и видит Юн Се Бом на первой ступеньке лестницы. Она не в школьной форме, что абсолютно логично, учитывая, что школа закончилась, но все же умудряется застать его врасплох.       — Юн Се Бом? Что…?       — Мне скучно! — восклицает она, поднимаясь выше.       Он так чертовски удивлен, что просто позволяет ей подняться до самого верха, пока она не падает рядом с ним, как будто это нормальное явление. Не то чтобы она только что забралась на крышу, чтобы присоединиться к нему во второй раз.       — Ты собирался прыгнуть? — спрашивает она, равнодушно глядя на саму идею.       И Хён фыркает.       — Нет.       — Мне снова тебя толкнуть?       — Точно нет.       Кажется, он не может оторвать взгляда от ее лица, и действительно, несправедливо, насколько он очарован ею, даже когда она продолжает смотреть вперед. Это как снова на крыше старшей школы, солнце бьет по коже, глаза полузакрыты, ее беззаботное отношение.       Он почти ожидает, что она начнет еще одно объяснение того, что его будущее еще не умерло, но он знает, что она этого не сделает, если он не спросит.       И вообще, это не тот вопрос, который вертится у него на языке.       В последний раз, когда они виделись, он прижимал ее к стене школьного туалета, а ее ноги обвивали его бедра. В последний раз, когда он ее слышал, она тяжело дышала ему на ухо, впиваясь ногтями ему в спину.       И Хён не смотрел, но он почти уверен, что на нем до сих пор сохранились следы того украденного момента.       Украли, потому что он думал, что это все.       Но вот она, непринужденная, как всегда, в синих джинсах, черной рубашке и белых кроссовках, сидит рядом с ним, немного стесняясь. Так что его вопрос оправдан.       — Я думал, ты не хочешь встречаться.       — Не знаю, — легко отвечает она, что заставляет его снова фыркнуть.       — Хорошо, — уступает он.       И Хён откидывается на руки, позволяя солнцу освещать лицо. Спокойствие этого момента почти заставляет его забыть, почему он вообще был там наверху. Юн Се Бом не так близко, чтобы можно было дотронуться до нее, и все же ее тепло ощутимее, чем тепло солнца.       — Как долго ты будешь это носить? — внезапно спрашивает она, постукивая пальцами ног по его лодыжке.       — Зависит, — тяжело вздыхает он.       — От?       — Если я уважаю отсрочку, которую они мне дали, или нет.       — Ага, чем больше ты говоришь, тем меньше я тебя уважаю.       — Чем больше ты говоришь, тем больше я удивляюсь, почему ты здесь.       Неудивительно, что она не отвечает ему.       Хотя он очень хорошо её знает, трудно не позволить себе дрейфовать в этом состоянии между сознанием и сном.       Се Бом молчит.       В конце концов, холод, который приходит с угасанием полудня, заставляет их спуститься по лестнице и войти в его собственную.       Когда Се Бом небрежно стягивает кроссовки, обнажая пару блестящих носков, И Хён понимает, что его родителей не будет здесь еще какое-то время, и что они одни в пустом доме.       В его доме.       Он не может бороться с воспоминаниями о ее губах, раскрывающихся под его губами, о гневе, который ее поцелуи какое-то время передавали там, о ногтях, царапающих его затылок, и о теле, горячем и жаждущем его. И Хён’у приходится покачать головой.       — Итак, что ты решила делать? — спрашивает он, словно продолжая разговор, который не может быть дальше от истины.       — Полицейская академия, я думаю. Это было бы хорошо для меня.       И Хён мычит, закрывает за собой дверь.       — Чонгук будет в восторге, — невозмутимо говорит он, заслужив улыбку.       Это напомнило ему.       — Посмотри, что он мне прислал, — усмехается он, протягивая ей свой телефон, как только открывает электронное письмо, которое он получил вскоре после «инцидента». Се Бом берет устройство между пальцами и громко смеется над тем, что там.       — Это хорошая фотография, — размышляет она, прищурившись. — Из-за наручников я выгляжу крутой. — Он усмехается, качая головой в ответ на ее выходки.       — Для этого тебе не нужны наручники.       — Я не знаю, не так ли? — Она размышляет, увеличивая изображение.       — Тебе также не обязательно быть полицейским.       — Тем не менее, представь, насколько жестче я буду выглядеть с пистолетом в руке, — поддразнивает она, а может и нет; это дразнит, если это правда? В любом случае, образ вызывает у него мурашки по спине, и он намеренно игнорирует его.       Се Бом возвращает ему телефон, и он хмуро отмечает низкий заряд батареи, а также поздний час. Сколько именно они пробыли на крыше?       — У тебя есть что-нибудь выпить? — спрашивает она, уже оглядываясь по сторонам.       И Хён может честно сказать, что благодарен ей за смелость и отсутствие социальной вежливости. В этом состоянии он не может быть хозяином, и его уверяют, что это и не обязательно.       — В холодильнике. Бери все, что хочешь, — говорит он ей, ничего не чувствуя сейчас. — Я собираюсь зарядить свой телефон. — Он поднимается по лестнице с минимальными трудностями, хотя нога вопит от усилия. Его родители хотели переместить его комнату вниз, но он сразу же отказался.       Оказавшись там, он берет свой телефон и, хотя не должен, ставит его на беззвучный режим. Ему не нужно, чтобы кто-то связывался с ним прямо сейчас, не тогда, когда единственный человек, который не заставляет его чувствовать, что мир ускользает у него из-под ног, находится на его кухне, вероятно, из любопытства роясь в его холодильнике.       Когда она входит в комнату, он лежит поперек кровати и смотрит в потолок. Его ноги согнуты так, что только верхняя часть его тела находится на простынях.       Се Бом зеркально отражает его положение с другой стороны, мгновенно поворачивая голову в его сторону. Он задается вопросом, то ли она поставила свой напиток, то ли она не нашла ничего, что ей понравилось.       — Это не очень привлекательный потолок.       — Я думаю.       — О?       — Выгнать тебя или нет.       Ее смех ударяет его по щеке. — Я бы хотела посмотреть, как ты попробуешь.       Если бы он наклонил голову, то встретил бы ее взгляд в нескольких дюймах от себя. Ее губы были бы очень близко.       И Хён не двигается.       — О чем ты думаешь?              — Пробы, — признается он, впервые произнося это вслух. Его родители избегали этой темы любой ценой, и он немного благодарен за это. Се Бом никогда не бывает такой деликатной.       — Это больно?       — Похоже, я просто потерял контроль над собой, — неловко пожимает он плечами.       Се Бом какое-то время молчит, а потом выпрямляется. Следующее, что он помнит, ее ноги обхватывают его бедра, и она наклоняется к нему, волосы падают вокруг них, так что он может видеть только ее лицо, и нет никаких отвлекающих факторов, на которые можно было бы опереться в качестве страховочной линии.       — Ты можешь контролировать это, — говорит она. Ему требуется на мгновение больше времени, чем ему хотелось бы, чтобы понять, что она имеет в виду, и когда он это делает, это посылает волну жара прямо в его мозг.       Се Бом прижимает его к матрасу, и И Хён понимает, что это совсем другое ощущение, чем падение или даже поцелуй с ней у стены. Он чувствует себя в безопасности, он чувствует себя заземленным, он кажется естественным.       Так же естественно, как его руки держат ее бедра, когда он перекатывает их, Се Бом занимает свое место на ее спине с легким фырканьем в качестве реакции. Она выглядит великолепно под ним, мягкая в почтительном смысле. Как будто он мог целовать ее часами, и ей это не надоедало. Он точно не стал бы.       И все же сейчас он жаждет чего-то другого, чего-то, что она предложила ему без малейших колебаний. Он наклоняется, на мгновение накрывая ее губы, еще мгновение, когда она издает раздраженный звук в глубине своего горла, прежде чем, наконец, их губы соприкасаются. В то же время, когда ее руки обвивают его плечи, И Хён опускает руки вниз, чтобы дотянуться до ее джинсов. Пуговица и молния — дело быстрое, и движениями, не сковываемыми ее опровержением или чем-то еще, он рвет им рты. После того, как он поцеловал ее в челюсть, И Хён быстро встал на колени и потянул ее прямо к краю кровати. От удивления у нее вырывается резкий звук, и она приподнимается на локтях. Со своего места на полу ИХён смотрит на нее и как бы хочет оторваться прямо здесь и там. Увидев его взгляд, Се Бом открывает рот — чтобы возразить или подбодрить, он никогда не узнает.       — Я все контролирую, верно? — Как только она кивает, он полностью стягивает с нее джинсы и нижнее белье. Он не позволяет себе наслаждаться видом их на полу в своей комнате, но ему очень нравится звук, который она издает, когда откидывает голову на его простыни в тот момент, когда он прикасается к ней ртом. Ее ногти вонзаются в его пряди, как и в переулке, и, как тогда, они подталкивают его ближе.       Его колено болит, но И Хён выдерживает.

3. Пьяный праздник

      — Я говорил тебе.       Он уже закатывает глаза еще до того, как она заканчивает глоток, бьет пустой стакан об стол и указывает пальцем ему в лицо.       — Я говорила тебе, — повторяет она, будто он не слышал ее последние два раза, как будто он не слышал ее последние пять лет.       — Я понимаю, — все еще говорит И Хён.       Палец Се Бом остается на его лице. И Хён бы, правда, разозлился, если бы она не выглядела такой счастливой. Может, это из-за алкоголя, но ее улыбка не меркнет всю ночь, и щеки раскраснелись, а глаза светятся в темноте и… Ему трудно определить свои эмоции, вот и все, но это уж точно не раздражение.       — Я же говорила тебе, что впереди нас ждет жизнь. Посмотрите на себя, господин детектив.       — Снова на вас, агент SOU.       — Мы хорошо поработали, не так ли?       — Ага. Да, мы это сделали.       — Мы заслужили награду, не так ли?       Это ее тон подсказывает ему, что побуждает его посмотреть на нее. И Хён уже достаточно знает Се Бом, чтобы узнать это выражение; она чего-то хочет. Она чего-то хочет, и неизвестно, на что она готова ради этого.       — Я думал, для этого и нужен алкоголь. — Она закатывает глаза, как будто это он смешной. Она часто так делает, даже если ситуация этого не требует. Ему это нравится гораздо больше, чем, возможно, следовало бы.       Особенно, когда без предупреждения она полностью прижимается к нему. Сначала он думает, что она слишком пьяна и потеряла равновесие или что-то в этом роде. Но когда она касается его губ своими, а ее руки хватаются за его рубашку, чтобы притянуть его к себе, это не может быть ничем иным, как добровольностью.       — Се Бом… — начинает он, останавливается, не зная, что сказать.       Даже не знает, чего хочет, если честно. Ну, он хочет ее, всегда хочет ее. А алкоголь подавляет обе их оговорки, так что…       Внезапно ее руки отпустили его. Это длится всего мгновение. Прежде чем он осознает это, нетерпеливые пальцы расстегивают его ремень, и Се Бом прижимает к нему свою ладонь.       — Могу я? — Она шепчет ему в рот, позволяя своему языку высовываться, чтобы попробовать его нижнюю губу. Не уверенный в своем голосе, И Хён кивает.       Быстро, как молния, ее рука нырнула под его боксеры и обвила его. Он почти-почти — смеется, потому что это Се Бом непрошенная, необузданная и спешащая. Все, что выходит, — это сдавленный звук, контакт кожи с кожей слишком быстро, слишком рано, но все же недостаточно.       Ее хватка крепка, ее большой палец нетерпелив, ее грешный язык целует его, как обещание. Он отстраняется, когда она крепче сжимает его, свободные пальцы почти деликатно проводят по изгибу его бедренной кости. Только тогда сознательная мысль пробивается сквозь его затуманенный разум, и его рука опускается еще до того, как он по-настоящему решил, что делать. Все, что он знает, это то, что кружево ее нижнего белья на кончиках его пальцев благоприятно и, безусловно, было бы полезнее, если бы не мешало его движениям.       Тут же она останавливает его, обводя его запястье и удерживая его там. Он посылает еще одну волну чистого огня, ее силы.       — Тебе нужна награда, — выдыхает она, как будто все внимание приковано к ней, и на самом деле И Хён не уверен, что сможет с этим справиться. Определенно не может, думает он, когда она крепко, небрежно целует его в шею и маневрирует на коленях. Ее сила тоже в быстроте движений, когда она убеждает его снять рубашку, и как только он это делает, срывает с него джинсы. Рядом ее рот, влажный, теплый и невероятно решительный, даже сквозь преграду его нижнего белья.       И Хён не знает, что делать со своими руками, не знает, почему его сердце еще не отказало. Взглянув на него, Се Бом засовывает пальцы за пояс и, как разрешение, убирает несколько прядей волос, выпавших из ее хвоста, на ее лицо.       Следующее, что он помнит, это то, что она взяла его в рот и опустила так низко, как только могла, не обращая внимания на его отчаянное задыхание и колеблющееся здравомыслие.       Его рука вцепляется в ее волосы, гораздо менее нежно, чем раньше, но она, похоже, совсем не обеспокоена. Она издает звук, который он слышал от нее только много лет назад, когда его голова находилась между ее бедрами, а ее руки запутались в его волосах.       Грешное скольжение ее рта в сочетании с алкоголем, текущим в крови, делают его контроль полностью несуществующим. У него нет контроля над временем, вообще никакого, но он почти уверен, что кончает смущающе быстро. Не то, чтобы смущение было где-то рядом с его списком вещей, на которые ему сейчас насрать, не тогда, когда она отстраняется, проводя языком по губам, не когда он тянет ее за волосы, даже не подумав об этом. Не тогда, когда Се Бом превращается в стонущий беспорядок под его языком, даже когда она все еще одета. И это, это возмутительно, понимает И Хён.       Может быть, он больше отчаянно в этом нуждается, когда она усложняет ему жизнь. В любом случае, ее протесты только возобновляют его попытки спуститься ниже, пуговица и молния легко скользят между его пальцами. Как и раньше, она изо всех сил цепляется за его волосы, пока он приступает к работе.       И Хён просыпается на следующее утро от порыва воздуха, пролетающего через его грудь. Когда он с трудом открывает глаза, проводя рукой по лицу, пытаясь проснуться. Свет — это второе, что он замечает; первое — теплая кожа, прижатая к боку. Как только это действительно осознается, и он резко поднимает голову, взгляд Се Бом приветствует его с добрым утром, улыбка украшает ее губы.       — Эй, — бормочет он, все еще в полусонном состоянии, несмотря на незнакомое зрелище (ну, не то чтобы незнакомое; слишком часто он мечтал об этом).       — Ты не храпишь.       И Хён фыркает, не в силах сдержаться, или то, как его рука тянется к ней. Она не останавливает его.       — Я говорил тебе.       Се Бом мычит, придвигаясь ближе, когда его хватка сжимает ее бедро. Она убирает несколько прядей с его лба. Ее кожа — холст для солнечного света, сияющего через окно, бледная слоновая кость становится золотой.       Внезапно его грудь переполняется, и хотя он знает, что так больше продолжаться не может, он также знает, что в этом нет необходимости.       — Эй, — он еще раз привлекает ее внимание.       Наклонив голову, она вопросительно хмурится. Он сопротивляется сглаживанию этого.       — Нам нужно поговорить об этом?       — Об…?       — Раз — случайность, два — совпадение. Три — это закономерность.       Се Бом молчит несколько секунд, а затем она поворачивает к нему дразнящие глаза, приподняв бровь.       — Хочешь, чтобы было четыре?       Он не удосуживается скрыть напряженность своего взгляда или значение своих слов, когда спрашивает:       — Как насчет того, чтобы перестать считать?       Сердце бешено колотится, кровь стучит, пальцы сжимаются там, где они лежат на ее бедре, и Хён с тревогой ждет ее ответа, осознавая, о чем он спрашивает. Она тоже понимает, и ее внимание не отрывается от него ни на секунду, губы отвлекающе приоткрыты.       — Ага, — наконец выдыхает она так тихо, что он почти не замечает. — Да, — повторяет она увереннее, увереннее, наклоняясь, чтобы встретиться с ним губами. — Я хочу.