Любовь — это искусство

Любовь  — это искусство. Так однажды Аяка сказала Томе, нежно проводя смычком по струнам скрипки. Разобравшись со всеми делами клана на тот день, она решила отдохнуть в гостиной, частично обставленной пусть и иностранной, но гораздо более удобной мебелью в компании любимой скрипки, которую ей когда-то подарила мать. Юная госпожа всё никак не могла выбрать подходящий лист с нотами: ни одна из тех мелодий не цепляла её душу. Со сдвинутыми над переносицей бровями она напряженно перелистывала страницы тетради, уже придерживая скрипку подбородком и второй рукой, будучи готовой сразу же заиграть. Перед тем, как прийти туда, она попросила слуг зажечь камин, ставшим единственным источником света на тот вечер, необходимым только для того, чтобы разобрать написаннное. Темнота поглотила стоящую у стен и неподалёку от них чёрную мебель из инадзумского клёна, и только Аяка и два кресла по обе стороны от нее поймали крупицы света от тусклого, недавно разожжённого пламени. Тишина, туманом прокравшаяся внутрь, нарушалась разве что треском горящих дров и шелестом страниц, вопреки изначальным планам. За окном уже давно село солнце, окрасив незаслонённое облаками небо в чёрный цвет и позволив ночи рассыпать на нём песчинки-звёзды. Большинство слуг давно спят в отдельном крыле поместья, и только Аяка и её брат всё не могут найти спокойствие, находясь в разных комнатах. Молодые господа всегда старались работать и самосовершенствоваться в любую свободную минуту, прекрасно зная, что никто их не потревожит и не отвлечёт в столь поздний час. Если Аято не нарушал тишины кроме как скрипом пера по бумаге, то Аяка целенаправленно уходила именно в гостинную — наиболее отдаленную от крыла прислуги комнату, позволявшую с комфортом заниматься своими делами, не беспокоясь о возможности потревожить чужой сон и быть раскрытой. Тем более, когда сама уснуть не могла. Тяжело вздохнув, девушка прикрыла глаза и опустила инструмент. Она совсем не могла выбрать, что сыграть, но душа требовала освобождения через любимые занятия. И, возможно, Аяка бы ещё долго стояла в раздумьях, если бы в дверь не постучали. "Войдите", — скучающе ответила она, оборачиваясь, но не убирая скрипку с плеча. После того, как дверь отъехала в сторону, из темноты на неё выглянуло взволнованное лицо Томы, едва-едва освещённое светом от огня. "Госпожа! Почему вы не спите? У вас завтра плотный график, вам нужно отдохнуть", — парень в несколько шагов подошёл к ней, положил руку на свободное плечо, во второй держа какую-то книгу. Аяка подняла на него взгляд, про себя подмечая, что огонь от камина освещает его жёлтые, как лучи солнца на рассвете и закате, волосы гораздо лучше, нежели бы это делала луна, будь ставни открыты. А глаза, его зёленые глаза, всегда источающие чувство свободы, напоминали гонимые ветром сорванные с родительского дерева листья. Аяка каждый раз замирала, стоило ей заглянуть в них, начинала молча любоваться, но, как только она осознавала это, сразу же смущенно отворачивалась, прикрываясь другими делами или указывая на окружавшие их вещи. И в этот раз она опустила голову и перелистнула страницу тетради. "Почему ты до сих пор зовёшь меня госпожой? Мы ведь договаривались, что наедине ты можешь звать меня по имени", — слегка обиженно произнесла девушка, несмотря на бушующий в душе пожар, обжигавший своим пламенем сердце. И мысль, искринка, распалившая его, огромным камнем тянула вниз — для Томы она лишь госпожа, его хозяйка, та, на защиту которой он положит свою жизнь, но не отдаст сердце. По крайней мере, именно так он себя всегда вёл, а спрашивать о его чувствах казалось чем-то слишком личным и недоступным. "Прости! — тут же опомнившись, выкрикнул парень, поднимая руки вверх. — От привычек тяжело избавляться. Я постараюсь лучше следить за словами", — растерянное выражение его лица рассмешило Аяку, но после нескольких тихих смешков она вновь посерьёзнела: "Тома, просто мы с братом хотим, чтобы ты сам почаще видел в нас друзей, а не потому, что это приказ, — произнесла она, но тут же опомнилась и продолжила, слегка покраснев, — То есть, не то чтобы ты должен считать нас своими друзьями, просто время от времени ты сам так говоришь, и я подумала..." — ещё пуще засмущавшись, Аяка скинула чужую руку со своего плеча и отвернулась, расположив смычок на струнах и приготовившись зажимать нужные аккорды. "Конечно вы мои друзья! В этом нет никаких сомнений! Но, Аяка, почему ты до сих пор не спишь?" "Я хочу поиграть на скрипке. Послушаешь? И расскажешь что-нибудь интересное, пока я буду играть", — девушка встала к нему в полоборота и мило улыбнулась, моментально руша все стены, которые сам для себя выстроил Тома. "Конечно, как я могу тебе отказать? — он наклонился чуть вперед, прислонившись к руке Аяки, находившейся на его пути к пюпитру, и перелистнул несколько страниц, ткнув в нужную композицию пальцем. — Как насчет вот этой?" — спросил парень, повернувшись, и тут же замер. Лицо госпожи находилось не более чем в десяти сантиметрах от его, а её серые глаза смотрели на него, полные удивления. "П-прости", — запнувшись, извинился Тома, в это же время быстро отходя к одному из кресел, чтобы удобно расположиться на нём и насладиться игрой Аяки. Разговор о любви зашёл до абсурдного странно: под её музыку парень рассказывал про недавно найденный в библиотеке клана роман, который, видимо, читала когда-то предыдущая госпожа Камисато. Старый приевшийся сюжет о спасённой принцем принцессе девушка осудила, сказав, что подобное никогда не раскроет сути любви. Она говорила, что любовь не должна брать свои корни из благодарности за спасение или восхищения героизмом, когда сама находишься в беде, ровно так же, как и не должна принадлежать человеку, которого ты, увидев единожды, посчитал красивым. Не отводя взгляда от грифа, не заглушая голосом мелодию, Аяка рассказывала, что никогда не понимала подобных детких сказок о "чистой" и "вечной" любви. Огонь камина мягко освещал её, стоявшей посреди гостинной, задумчивое и мечтательное лицо, в то время как спокойный голос сливался с музыкой в одно целое, создавая ощущение прекрасной песни, несмотря на отсуствие рифмы. Плавно двигавшаяся рука и нежная ладонь без слов рассказывали о её понимании любви, когда тишину помещения раз за разом нарушала плавная и тягучая мелодия, одновременно печальная и успокаивающая, тревожная и погружающая в комфорт. Уже давно отложив книгу на столик справа от мягкого красного кресла, Тома наслаждался, откинувшись на спинку, уже не до конца понимая чем: музыкой или неземной Аякой, надевшей нежно-голубое фатиновое платье, так подходившей ей и её светлым волосам. "Ты похожа на фею", — раз за разом повторял парень, но слишком тихо, чтобы она это услышала. В его глазах она всегда была такой: отстраненной, несмотря на доброжелательность и умение найти общий язык с любым, прекрасной и извящной, словно снизошедшая с Селестии богиня, и невероятно доброй. Порой казалось, что несмотря на все свои старания, сопровождавшие его жизнь, Тома не заслуживает находится рядом с ней — всегда честной и искренней. Яркий, подобный звездам, по которым моряки и путешественники находят правильный путь, блеск в её глазах и её улыбку, освещавшую мир вокруг, как это делает солнце, он временами эгоистично хотел забрать и спрятать от остальных, чтобы никто не мог покуситься на её счастье, разочаровать, и уж тем более забрать у него. Но песни птицы всегда будут громче и душевнее, когда она на свободе, радуется каждому дарованному ей дню. Поэтому Томе не оставалось ничего, кроме как со стороны наблюдать, как его же знакомые, аристократы отдают ей свои сердца и дарят цветы в знак своих чувств, надеясь на взаимность, но прекрасно зная, что она откажет. Так же как и Тома боялся признаться самому себе, не желая спугнуть и остаться в тоскливом одиночестве.   Когда скрипка замолкала, парень вышел из транса, в то время как Аяка задумчиво опустила инструмент и крепче сжала смычок, смотрела на постепенно гаснущий огонь, немного ссутулившись. Тома поднялся с удобного кресла и медленно подошел к камину, чтобы присесть и бросить несколько поленьев в голодное пламя. "Тома, — обратилась к нему девушка, заставив посмотреть на нее через плечо, — а что для тебя любовь?" Вопрос крайне простой, особенно, когда любовь стояла прямо позади него, но в голове не было ни одного слова, способного передать всю полноту его чувств. Парень впал в ступор, отвернувшись обратно к горящим деревяшкам и передвигая их кочергой. В конце концов, не обо всём ей можно было рассказать, из-за чего её слова были равноценны упавшему на голову камню. "Наверное, для меня любовь — это среди толпы всегда замечать только одного человека, наслаждаться его присутствием и, быть может, желание защищать его", — после недолгого молчания ответил Тома, но уголки его губ растянулись в слабой и тоскливой улыбке, в то время как на сердце скребли кошки из-за желания признаться в давней влюбленности. "А почему для тебя любовь — это именно искусство? В мире существует огромное множество вещей, достойных восхищения, но ты выбрала именно искусство, даже несмотря на то, что уже подобрала десятки слов и ассоциаций". "Потому что любовь восхищает и требует души, — она сложила скрипку и смычок обратно в футляр и оставила его на том же столике, на котором Тома оставил книгу. — Какая же это любовь, если ты не хочешь отдать душу, а окружащим она приносит только боль? Вдобавок, любовь всегда требует времени. Нельзя просто взять и сказать, что человек в кого-то влюблен, потому что для этого нужно время, хотя бы для того, чтобы это чувство разгорелось, — Аяка подошла ближе и села рядом на корточки, обняв колени, скрытые под подолом платья. — Будь то краски, скульптура или музыкальный инструмент — все они требуют к себе абсолютного внимания, если хочется, чтобы это перестало быть хобби и стало искусством", — повернувшись к ней, Тома увидел расцветшую на её сказочно-прекрасном лице мечтательную улыбку и весёлые огоньки в околдовывающих серых глазах, вечно спокойных, как водная гладь в штиль. "Действительно похожа на фею", — сам того не заметив, произнес парень, а следом встретился с Аякой взглядами. Девушка сделала дрожащий вдох, её губы приоткрылись в немом шоке, и без того большие глаза округлились, и все нутро замерло в ожидании продолжения. "Что ты сказал?" И тут осознание с головой окатило Тому холодом. Сдержать себя я руках было сложно, но он смог сохранить уверенный вид, словно бы его слова и не были случайностью. Не хотел рисковать, но остановиться в тот момент — величайшая глупость и упущенный шанс. Поэтому, набрав уверенности и побольше воздуха в легкие, он повторил: "Я сказал, что ты похожа на фею. Я всё ещё не видел никого настолько прекрасного, как ты", — парень встал, и Аяка поднялась следом, не разрывая зрительного контакта, несмотря на слишком очевидную разницу в росте. "А ещё, я бы с радостью отдал тебе свою душу до последнего кусочка, всё своё время до последней секунды, как делал это до сих пор, потому что уже довольно долго мои мысли занимаешь лишь ты. И с таким же рвением я бы хотел сделать тебя счастливой, — грустно усмехнувшись, он положил ладонь на собственную шею и начал растирать уставшие мышцы, в то же время чувствуя, как это помогало ему спрятаться от страха быть отвергнутым. — Аяка, я уже давно влюблен в тебя". Повисло напряжённое молчание. Тома ждал ответа, а девушка прокручивала в голове все возникшие мысли, полученную информацию и признание, полностью совпадающее с её пониманием любви. "Тогда позволь мне забрать всё без остатка, Тома, — она смущенно опустила глаза в пол и мягко взяла его большую ладонь в свои, поглаживая большими пальцами. — Уже давно я среди толпы всегда вижу только тебя и твою улыбку, слышу только твой голос. Мне всегда уютно находиться рядом с тобой, даже если мы просто молчим или несём какую-то чушь. И, конечно, у меня навряд ли хватит сил, но я хочу продолжать поддерживать тебя и помогать тем, чем я смогу". Теперь её ответом был ошарашен Тома, ожидавший отказа. Они вновь встретились взглядами, уже совершенно другими — влюбленными и наконец по-настоящему искренними, не скрывавшими за собой больше ничего. "Тогда, — начал он, сделав шаг ей на встречу, — начнём наши отношения с новой ступени?" — спросил Тома, тут же замечая разгоревшийся на щеках девушки алый румянец.   И слишком смущенная, чтобы подобрать нужные слова, Аяка, отпустив руку, сделала шаг навтречу и обняла его, прижимаясь лицом к его груди. Тома вновь улыбнулся — без тоски, осталось только счастье — прижал её к себе, пряча от всего мира, и поцеловал в макушку, следом утыкаясь в неё носом.