Deadly force

      — Перед полицейскими и на суде я, как очевидец всех событий и шериф с хорошей репутацией, за тебя вступлюсь. Конечно, роль адвоката на себя не возьму (он и так у тебя будет), но выступать против уж точно не стану. И сделаю все, что в моих силах, чтобы это расценили как самооборону, — сказал шериф.       — Превышение самообороны, — поправила его Лора.       — Нет. Именно самооборону.       Помолчав, добавил:       — Я благодарен тебе. Серьезно.       — За что? За что ты можешь быть мне благодарен? Я убила почти всю твою семью. Ты должен хотеть меня… за такое растерзать. Ты растерзать меня за такое должен! — быстро исправилась Лора. — Расстрелять на месте, выпустив в меня целую обойму. Или, скажем, заколоть ножом. Или…       — Именно за это и благодарен. Они ужасно мешали мне жить. Сам бы я не смог этого сделать — духу не хватило. А здоровье у них всех, включая стариков (особенно у стариков!), было отменное. Сто лет бы еще прожили.       И снова, чуть помолчав (вероятно, собираясь с силами), продолжил:       — Мать терроризировала всех членов семьи, включая обожаемых ею внуков, и никому не разрешала отсюда уезжать. А меня она вообще ни во что не ставила. Всю жизнь обесценивала все мои усилия, что бы я ни сделал и чего бы ни добился. Я явно не был у нее в любимчиках, — ухмыльнулся Трэвис. — Скорее, наоборот — был ничтожеством номер один. Даже Бобби она так не презирала. Точнее, она его вообще не презирала. Любила, как и Криса с внуками. Я тоже не питал к ней теплых чувств. Было бы странно любить женщину, от которой с самого детства слышишь только «олух», «бездарь» и «идиот» в свой адрес. (И это я еще сейчас смягчил!) Если бы я ее любил, это было бы сродни стокгольмскому синдрому, если не им самим.       Лора задумалась над его словами. Уж не это ли с ней и произошло?.. Быть два месяца запертой в самой настоящей тюремной клетке под (почти) круглосуточным наблюдением и иметь строго ограниченное число попыток в неделю разговорить того, кто ее туда отправил, — этого немногословного мужчину. Но вслух она, разумеется, сказала совсем другое:       — А какие у тебя были отношения с отцом, братьями и племянниками?       — С отцом мы почти не говорили. По сути были чужими друг другу людьми, как и с матерью. Крис обращался ко мне только когда ему было что-то от меня нужно. Бобби почти все время словно находился в своем собственном мире, с ним все ясно. Племянники меня тоже не особо жаловали, они любили бабушку и деда.       — Почему же так? Ты им вообще родной сын и брат?       — Скорее всего, родной. Я не знаю, почему в моей больной семейке так повелось. Я просто-напросто стал козлом отпущения, потому что в детстве не умел давать отпор, а потом с этим просто… смирился? Да, наверное, так.       — Знаешь что? Ты безумец! Благодарить меня за то, что я убила почти всех твоих — пусть и нелюбимых — родственников! — рассмеялась Лора, вернув разговор к изначальной теме. — Это…       — Уж точно не безумнее тебя, — глядя на нее, улыбнулся Трэвис. — Кто в кромешной тьме пошел в лес на какой-то невнятный сомнительный шепот? Кто настоял на том, чтобы поехать ночью в пустой лагерь? Кто оказалась такой сердобольной, что захотела выпустить непонятно кого из подвала? Кто…       — Все-все, я поняла тебя, не продолжай! Один-один, получается.       «Мы друг друга стоим», — подумала Лора.       «Мы с ней похожи больше, чем можно было предположить на первый взгляд», — подумал Хэкетт.