От прошлого не сбежишь...

      Бам! Бам! Бам!       Душа стучит так сильно, что ещё немного — выскочит, или можно умереть, разорвавшись от давления. Гулкий гром отдаётся в голове — так громко, так громко, что даже крик не может его заглушить.       Бам! Бам! Бам!       Так больно, так больно, что можно сойти с ума — всё вокруг давит с такой силой, что кости трещат, едва выдерживая весь этот вес.       Бам! Бам! Бам!       Сколько ни пытаешься кричать — только сдавливает горло, за ударами в груди не слышно ни себя, ни чужих воплей, ни громовых раскатов.       Бам! Бам! Бам!       Только липкая кровь, перемешанная с прахом, большими мерзкими каплями стекает с пальцев, чьи-то пальцы царапают рёбра, а ноги увязают в чёрной трясине, голосящей срывающимися от отчаяния голосами.       Бам! Бам! Бам!

***

      ≪Всё будет хорошо, ≫ — вот что сказал Дрим, когда его близнец наконец расстался с оболочкой из скверны.       ≪Я уберегу тебя!≫ — раз за разом убеждённо повторял мечтатель, снова и снова заставая своего брата в расстроенных чувствах.       ≪Всё позади! ≫ — эта фраза, кажется, повторялась чаще, чем имя настрадавшегося духа. Или даже, может, чаще, чем что бы то ни было ещё…       Да только ничего не изменилось! Мир остался таким же враждебным и гнилым!       Найтмер ещё ни одной ночи не провёл нормально. Его преследовали кошмары — тёмная оболочка, до этого позволяющая хотя бы как-то их отгонять, исчезла, и каждый раз, когда измученный отсутствием сна Ночь закрывал глазницы, они враз стискивали его и топили в бесконечной удушающей вине. Раньше он мог побороть это — а сейчас его сил порой не хватало даже на то, чтобы спокойно говорить с собственным братом!       Жалкое, никчёмное, мерзкое создание, вот чем стал некогда могущественный Король Кошмаров!       Всё, чем он занимался, крутилось вокруг книг — вокруг видимости их прочтения, когда можно было объяснить выступающие от бессилия слёзы каким-нибудь высосанным из пальца душевным моментом, и когда руки можно было занять чем-то, чтобы они не слишком уж заметно дрожали.       Старался ли Дрим? Да, бесспорно, и Найтмер это видел. Он пытался проводить с ним время, пытался успокоить и поддержать… Только он не понимал! Он говорил, что то, что случилось, его вина, — как же негатив мог верить в эту ложь, когда именно его руки так сильно испачканы в прахе и крови, что каждое утро он до зуда и боли пытается оттереть фантомные пятна с ладоней? Как он мог ему верить, когда до сих пор, стоило ему остаться одному и не успеть схватить в руки книгу, в голове снова вставал треск костей, придушенные предсмертные хрипы, отчаянные вопли и проклятия, горло сдавливало от снова и снова наваливающегося ощущения повисшего в воздухе праха, от которого невозможно было продохнуть, а пальцы немели от ледяной вязи тёмного покрова?       Как Найтмер мог поверить своему брату, когда он до сих пор слышал мерзкий елейный шёпот по ночам, проклинающий его за слабость, за то, чем он стал, продолжал нашёптывать о прошедших днях, напоминал о бесчисленных убийствах, о ненависти, которую он разжёг к себе, о том, чтобы он вернулся к прежним дням — о, скольких сил стоило противиться этому теперь уже отвратительному желанию!       Откуда было Ночи взять столько сил, чтобы разговаривать с Дримом нормально — и игнорировать накладываемые воспалённым разумом пятна крови на его одеждах и грубые шрамы от оставленных им ран и переломов?       И почему Дрим не понимал, как ему тяжело находиться рядом хоть с кем-то?       И кошмар — один и тот же, тупой, но такой омерзительно правдоподобный, каждый раз, каждый чёртов раз, как Дрим обещал позаботиться о нём!       Эти мысли не выходили из головы — и сейчас тоже, когда измотанный Кошмар очнулся от полусна, испугавшись того, что захлебнётся в тёмной жиже, которая раньше заменяла ему кости, пытался прийти в себя. Он уже не чувствовал того, как холодный пот крупными пятнами пропитал одежду, как дрожат руки, как холодеет под рёбрами единственная оставшаяся душа, как колет глазницы от всё ещё текущих слёз. Все эти ощущения заменил ужас — звериный страх, так и не выпустивший его из своих лап с тех самых пор, как он впервые коснулся золотого плода.       Быстрое и прерывистое дыхание никак не желало замедляться — Найтмер зажал руками рот, чтобы раздавить ими всхлип, и зажмурился, тщетно пытаясь сдержать глухое рыдание, рвущееся из грудной клетки.       Дрим спокойно спал рядом, укутавшись в плед. Он даже не шелохнулся, когда кровать скрипнула от уменьшившегося веса и когда дверь тихонько стукнула за спиной тёмного хранителя. Найтмер, если бы мог, обрадовался бы этому, если бы не знал причины — светлый просто привык к тому, что Ночь не может спать, и перестал просыпаться, так сильно его вымотало беспокойство и непрекращающееся состояние Кошмара.       А Найтмер ничего не мог с этим поделать — совсем, сколько бы он ни пытался. В чём дело — он не знал. Может, дело в потере тёмных плодов?..       А может, это происходит, потому что он ослаб. Потому что теперь у него сил не больше, чем тогда, когда его гнобили под Древом. Потому что теперь он почти беззащитен и не сможет спастись. Потому что теперь ненависть, которую к нему чувствуют другие, гораздо, гораздо больше и простирается не на один мир.       ≪Успокоиться,≫ — Ночь несколько раз ударил себя кулаком по лбу, чтобы отогнать навязчивые мысли. Ему просто нужно было сделать… Кофе? Да, наверное, стоило заварить себе кофе. Пусть он не очень-то помогал не спать, но, во всяком случае, его горечь позволяла немного отрезвить ум, а сейчас это было нужнее всего…       Кошмар остановился перед тем, как завернуть за угол, туда, где был выключатель на кухне. Закружилось голова — пришлось опереться на стену спиной и крепко зажмуриться — так, чтобы под веками заплясали звёздочки. К горлу подкатила тошнота.       Успокоиться… Успокоиться, пока перед взглядом плавала яркая картинка распластавшегося на кухонном столе трупа с обугленным лицом и тела женщины, которая, пытаясь, видимо, уберечь маленькую дочку, после смерти придавила её своим весом. Успокоиться, пока голос снова, воспользовавшись минутной слабостью, принялся нашёптывать ему всякую… Всякую дрянь. Успокоиться, пока ему снова мерещится холод на ладонях.       Ночь с силой ударил себя по щекам и тут же поспешил скользнуть в щель в видениях, героически сдерживая вставший в горле ком. Тут же глазницы обожгло от резко вспыхнувшего света — зато от этого видение отступило, оставив после себя только лёгкий прогорклый привкус, остающийся, обыкновенно, от дыма сожжённых волос. Этого оказалось мало — пришлось потратить около минуты на тупое разглядывание мебели, светлых обоев и больших однотонных занавесок, чтобы убедиться, что здесь тел нет. Только после этого запах и привкус исчезли, наконец оставив Ночь в покое.       Кошмар быстро вытер глазницы рукавом пижамы, с силой прикусив губу, чтобы окончательно прогнать эти страхи, и подошёл к плите. Баночка кофе стояла на столе у стены — сначала, конечно, её там не было, но после нескольких чертовски длинных ночей Дрим начал оставлять её там, чтобы брату было легче потом её найти.       Впрочем, это не помогло — Найтмер чувствовал себя всё более паршиво с каждым днём.       Чёткие видения — или воспоминания, в этом Кошмар так до конца и не разобрался, — возникали всё так же часто, как и тогда, когда он только-только избавился от тёмной формы. Или, может, и того чаще. Освободившееся от тьмы место в душах рвалось и горело от накатившего чувства вины — за мучения, за смерти, за принесённую боль. Может, жители его мира и заслужили это — может быть! Но та семья, которую он видел только что, они жили тихой и спокойной жизнью, они никого не трогали и точно никогда никого не избивали и не доводили до абсурда ненависть к другим, а к монстрам и подавно…       Найтмер мог чётко представить, что с ними случилось. Наверняка он заявился на кухню вечером, когда они ужинали. И сначала, скорее всего, он покалечил человеческую женщину. Быстрым, чётким движением рассёк ей щупальцем спину — Мар почти физически мог чувствовать, как с треском поддалась ткань, как раскрылась рана на теле, будто её разрезали только что наточенным ножом, и как он испачкался в горячей крови. Он не задел ничего жизненно важного, это всего лишь небольшая поверхностная рана — но болезненная… Тогда женщина, скорее всего, начала кричать. Громко, надрывисто и испуганно. Тогда же начала визжать от ужаса девочка — о небо, на вид ей было всего лишь лет семь… Она сидела рядом, и, если бы не отец, она наверняка тоже получила бы какую-нибудь рану… Отец наверняка попытался оттеснить его от жены, пока та пыталась убежать из кухни, крепко схватив дочку за руку. Тогда Кошмар, вернее всего, обездвижил его, может, ударил по голове — да, скорее всего так и было, ощущение проламывающегося черепа очень живо возникло на кончиках пальцев. Тогда же женщина снова начала кричать — Найт отрезал ей возможность уйти, закупорив мебелью дверь и оба окна. А потом он разбил телефоны — больше у них не было возможности уйти… Может, мужчина и попытался на него напасть, кажется, на какое-то мгновение где-то в области плеча появилось ледяное ощущение от лезвия ножа. А потом… Потом кошмар сжёг ему лицо горелкой, которая стояла на навесном шкафу — его кожа шипела, как на сковороде, глаза лопнули и вытекли, а от волос осталась только жёсткая расплавленная масса. Потом он бросил его на стол и сломал рёбра — чтобы лёгкие заполнила кровь, пока мужчина был без сознания.       А потом… Потом он попытался дотянуться до девочки, даже, кажется, сломал ей ногу, пока волок по полу. Её закрыла мать — и тут же её голову свернуло с громким щелчком. А девочка, придавленная к полу, так надрывно плакала и звала на помощь, пока не задохнулась от слишком большого для неё веса…       Найтмер, погрузившись в размышления, машинально взялся за чашку, уже полную горячим напитком, и тут же выронил её, зашипев от слишком высокой температуры. Раздался громкий звон — чашка, упав на пол, разлетелась, разбрызгав кофе по полу всей кухни. Ночь только и успел, что отскочить в сторону, чтобы ему на одежду попало поменьше.       Он тут же крепко сжал виски, представляя, как сейчас перепугался его брат — звук битой посуды прозвучал как раскат грома. Но прошла минута, две, и со стороны комнаты не было никакого движения. Только часы на стене мерно тикали, отсчитывая неторопливые секунды.       Негатив тяжело вздохнул, опустив руки и пустым взглядом смерив устроенный им беспорядок. Несколько крупных осколков лежали на стыке нескольких цветных плит, погружённые в неряшливые кофейные брызги и облепленные мелкой гущей. Ручка лежала чуть дальше вместе с небольшим куском, к которой она была прилеплена. Ещё несколько осколков, помельче, можно было увидеть и дальше — туда, куда не доставал кофе.       Точно так же, как эту чашку, он разбил и раздробил не одного монстра и человека…       Кошмар сглотнул и ещё раз уже немного раздражённым движением мазнул рукавом под глазницами. Там зудело и болело — неудивительно, раз его лицо почти не просыхало в перерывах между такими приступами. Но сейчас было не до этого, и Найтмер, решив так, начал аккуратно подбирать мелкие осколки с пола, максимально осторожно, чтобы ничего не потерять.       Стоило ещё надеть перчатки, но…       Кошмар чуть сморщился, когда один из осколков больно впился в пальцы, оставляя там явную и глубокую царапину. И так получилось, что, когда осколки оказались на столе, они уже были перепачканы в лиловом подобии крови — Ночь не стал обращать ни малейшего внимания на кровоточащие ранки на ладонях, откуда сочилась густая вязкая масса, заменяющая скелетам кровь.       А потом, когда поднял с пола несколько больших осколков, он приостановился, снова глядя в никуда.       Кофе уже давно потерял свой эффект, на который так надеялись они с братом. Ни бодрости, только крепкая горечь, которая проходила через… Ну, быть может, минут десять. Куда больше помогало колющее ощущение под спрятанными рукавами пижамы бинтами.       Ночь бережно сложил осколки на стол, после чего, ещё раз воровато оглянувшись на дверь, потянулся к пуговицам на горле пижамы. После этот верх оказался чуть в стороне, на спинке стула, а Ночь принялся снимать с рук туго затянутые и едва уловимо пахнущие травяными настойками полоски бинтов. Найт негромко усмехнулся — Дриму этот запах сразу не понравился, как в воду глядел… Ночи тогда понадобилось много времени, чтобы убедить его, что это просто новый освежитель для воздуха — во всяком случае, Дрим успокоился, когда увидел поддельную бутыль и пообещал её не трогать без ведома младшего.       Бинты, пропитанные приятно пахнущим раствором, скоро оказались на столе, а Кошмар, взяв со стола особенно большой осколок, отошёл к зеркалу — к тому, что висело на двери. Таких много было повсюду — Дрим очень хотел, чтобы Мар поскорее привык к своему новому образу. Хах, знал бы он, что его ненаглядный братец видит там, в стекле с серебряным покрытием…       Может, он и не нечисть. Может — и даже скорее всего! — он просто играл с собой дурную шутку. Может, он даже сходит с ума — кто знает?       Только из зеркала вместо нежно-лиловых зрачков на него по-прежнему холодно смотрел пронзительно-голубой зрачок, похожий на маленькую острую льдинку. И когда Мар поднёс ладонь к раме, он увидел, что с другой стороны на неё почти ложатся чёрные пальцы — неестественно тёмные, будто поглощающие свет. И ОН… Выглядел недовольным. Мар ведь так старался не спускать его даже на уровне цвета зрачков.       Или, во всяком случае, Мар так думал.       Тёмное отражение, за спиной которого скелетик разглядел разбитые лампы и испачканные стены, повинуясь движению своего хозяина, подняло руку, обнажая кости предплечья. Ночь не видел, но знал, что у них у обоих руки исполосованы тонкими и не очень шрамами — только недавно из них хлестала кровь, пачкая стекло и одежду. Найтмер начал к этому привыкать; отражение же каждый раз будто мутнело — ему явно не нравился метод, который придумал его оригинал.       Медленно Ночь поднял осколок к шрамам — отражение повторило, разве что слегка прищурилось, создавая почти болезненно мерзкое ощущение пристального взгляда.       Найтмер помедлил, потом наклонился чуть в сторону, заглядывая «себе» за спину. Там тускло мерцала луна сквозь разбитое стекло, обнажая разбитую посуду, опрокинутые со стен полки, испачканные в слизи и чём-то ещё обои и небольшую кучку праха на столе среди опрокинутых чашек и разбитого на три большие части чайничка. — Кто это был? — Ночь спрашивал уже безэмоционально, привык к тому, что часто видит подобное в каждом зеркале, на которое так неудобно падал его взгляд. Ответа не последовало: Найтмеру только показалось, что выражение лица у его отражение стало злорадным и исказилось в кривом оскале.       Тут же это выражение лица изменилось на разозлённо-оскорблённое — руку обожгло тупой болью, когда осколок грубо прорезал надкостницу, оставив глубокую рану. — Им тоже было больно.       Голос у Найтмера дрожал — кровь, словно обжигая невидимым огнём, поползла по кости к пальцам. Через несколько секунд стало слышно тихое «кап-кап» — лиловые капельки застучали о пол, оставляя небольшие кляксы. — Ты не стал их жалеть.       Осколок повторил свой путь, но немного левее — кривая глубокая полоса враз заполнилась кровью.       Потом ещё раз — Ночь чуть поморщился, когда сорвавшаяся рука зацепила сустав.       И ещё раз — больнее, потому что остриё от маленького осколка осталось в кости, отломившись от остального.       Тогда кошмар отвлёкся, чтобы взглянуть на отражение. Оно смотрело почти с ненавистью, его рука, испачканная в пронзительно-голубой крови, заметно дрожала, то ли от боли, то ли от злости. — Ты сам виноват. Сам виноват, понимаешь? Нельзя было так с ними поступать…       Найтмер уронил руку вниз, с тоской глядя на отражение, а потом поднося осколок к грудине. Наверняка те, кто погиб на этот раз, погибли от его щупалец… Но у него их больше не было… — Тебе больно, да? Я знаю. Мне тоже больно.       Когда осколок коснулся рёбер, Найт болезненно скривился, старательно давя болезненный вздох — там ещё болело от потери многих душ. Тут же там потеплело: горячая плазменная кровь большими каплями скользнула вниз, пачкая будто отстиранные отбелителем косточки. В зеркале, правда, контраст был сильнее — голубые капли неторопливо ползли по чёрным, как смоль, костям, оставляя чуть поблёскивающий след. — Сколько можно убивать? Я отступился от этого. А ты не можешь. Ты должен остановиться.       Что-то стукнуло в гостиной, и Ночь слегка дёрнулся, но это была всего лишь ветка, ткнувшаяся в стекло от порыва ветра. Дрим всё ещё спал мёртвым сном — и, скорее всего, он не проснётся до утра.       Найтмер быстро сморгнул с глазниц выступившие слёзки и глубоко вздохнул. — Нельзя так вечно… Нельзя. Никому нельзя.       Кошмар глянул на осколок, потом тихо вздохнул и отошёл снова к столу — он был недостаточно острым, к тому же потом он не сможет склеить чашку как было, если он продолжит крошиться. Осколок присоединился к другим, а Ночь, взяв нож, вернулся к зеркалу — и снова приостановился, глядя на отражение своего тёмного прошлого. Оно смотрело бесстрастно, и Найтмеру показалось, что оно сдерживает смех — должно быть, со стороны он выглядел жалко.       Они оба занесли руки, а после резким движением опустили острым лезвием на кости руки, оставив там глубокий и тонкий, но всё равно вмиг сильно закровоточивший порез. Найт болезненно и тихо простонал — руку обожгло холодом…       Только выражение эмоции на лице альтернативы никак не изменилось — оно только сморщилось, но смотрело так же холодно и пристально, как и раньше.       По руке снова прошлось лезвие — и взгляд помутнел от резкой и сильной боли в неровной ране. Рука с ножом сильно дрожала, и оставить ровный след никак бы не получилось. Хотя так было даже лучше.       Мар отдышался и вытер с глазниц слёзы, поднимая взгляд на зеркало. — Этого мало, чтобы ты понял, да? — печально поинтересовался он у нагло оскалившегося отражения. В ответ оно оглянулось через плечо и чему-то рассмеялось — и Кошмар этого не увидел, потому что сам рассматривал свою кухню.       Боли, которую он испытывал, было так мало — её было слишком мало, чтобы отплатить всем тем, кому он причинял её когда-то. Эта мерзкая мысль без остановки скреблась у него в затылке, и дух, всхлипнув от беспомощности, резким движением рубанул ножом по рёбрам, чудом устояв на месте. Оттуда брызнула отчётливыми ручейками кровь — горячая и липкая, немного щекочущая, но при этом грязная, словно её пропитал чужой прах.       Так повторилось ещё раз, и ещё раз — достаточно много раз, чтобы почти ослеплённый скелет выронил наконец нож из руки и упал на пол, зажимая руками оставленные им же ранения. По щекам непрерывным потоком катились горькие слёзы, смешанные с его сожалением и слепым горем.       Дрим просто не мог понять всего того, что творилось у него в черепе. Он не мог помочь. Найтмер обязан был придумать что-нибудь, чего будет достаточно. Иначе он окончательно сойдёт с ума.       В груди больно заныло, и Найт выпрямился, отнимая перепачканные в лиловом руки от грудной клетки, глядя туда мутным взглядом. Он отлично видел, как под рёбрами билась его душа — она сжималась от чьего-то страдания, так сильно, что, казалось, ещё немного — и превратилась бы в бесформенный комок энергии. Этот последний плод, который Дрим позволил ему оставить, стал куда чувствительнее к таким переменам, когда остался один…       Поражённый внезапной идеей, Найтмер вскочил на ноги, снова подхватывая нож. Отражение глядело на него из-за редких лиловых разводов то ли с укоризной, то ли с настороженностью, а когда он достал из-под рёбер душу, ещё и с недоверчивостью. — Я… Я думаю… Этого должно быть достаточно, — Мар лихорадочно сглотнул, в странном возбуждённом состоянии глядя то на тёмный плод в руке, то на отражение. В голове становилось горячо, а лицо побледнело даже сильнее обычного — наверняка Найт со стороны выглядел как тяжело больной. — Э-это… Ох-х.       Найтмер несколько раз глубоко вдохнул, постаравшись заставить руки не дрожать. Прежде он никогда не прикасался к своему плоду, и сейчас было откровенно страшно с ним что-то делать. Эта штука с самого превращения казалась ему чем-то… Чем-то таким же слабым, как и он сам.       Прежде, чем он успел подумать, нож прошёлся по яблоку, оставляя на нём явно видный надрез. Глубокий и на этот раз удивительно ровный, оборвавшийся тогда, когда нож выпал из враз онемевших пальцев. Хранитель даже, кажется, услышал крик — громкий и отчётливый, идущий, кажется, со стороны зеркала, похожий на чей-то вой. А тела своего он не чувствовал — боль ослепила с такой внезапной силой, что всё тело свело сильной судорогой.       Прийти в себя получилось далеко не сразу, а когда Найт очнулся, он обнаружил себя лежащим на полу в позе эмбриона. Он весь дрожал, а рядом с ним на полу образовалось две лужицы — одна от слёз и одна от…крови, кажется.       Душа кровоточила куда сильнее, чем можно было представить. Вместе с плазмой, наполняющей её, на пол вытекла большая часть его сил — большие пятна лиловой крови красовались на его рёбрах, руках, на оставшейся одежде, лице, полу и на зеркале. Выглядело ужасающе, потому что из неё всё ещё что-то сочилось — масса, так категорично напоминающая гной. Она была тёмной, точно такой же, как раньше…       От этой мысли в груди снова заныло — какая-то его часть так и не изменилась, несмотря на все его старания.       Кошмар кое-как поднялся на ноги, пусто глядя на свою душу — на ней всё ещё виднелся не очень-то тонкий разрез, из которого издевательски медленно выкатывались большие капли. На отражение он больше не смотрел: он чувствовал его взгляд, внимательный и такой… Мерзкий. — Н… Нашёл… Это то, что нужно, — даже дыхание отдавало хрипом, когда Ночь вдавил пальцы в разрез, чтобы раскрыть его сильнее, и снова упал на измазанный и потемневший пол, задыхаясь от резкого кашля и ощущения медленно выворачивающихся рёбер.       Больше с собой он ничего не смог сделать: время близилось к утру, и он более не мог позволить себе тратить время перед зеркалом. Ведь скоро проснётся брат, и ему нужно было успеть привести всё в порядок.       Как и в прошлую ночь. И позапрошлую тоже…       Поэтому, когда Дрим спустился утром вниз, он сидел в гостиной и пил чай. Хватило только оправдания, что ему нездоровится — Мечта и правда понял, что его лоб буквально горит, как только его коснулся, а потому отправил негативного отдыхать — оставил своего горячо любимого брата наедине с ненавистно сверлящим его взглядом отражением, с всхлипами какого-то привидевшегося мужчины из угла, обнимающего почти обезглавленный труп своей дочери, и лёгким осознанием — да, это именно то, что ему нужно, чтобы наконец сполна отплатить за содеянное.       А внизу, на кухне, так и осталась стоять аккуратно склеенная чашка с маленькой выбоинкой на краю, в том месте, где маленький кусочек осколка застрял в руке у сумасшедшего.