Daddy’s Had Enough Now​.

Джон Ватсон стал более неуверенным человеком. Пять месяцев назад он точно не был таким. Джим отвергал любые признаки поведения, которые указывали на одну вещь – мысли не о папе. Верности Джона не было границ, ведь теперь-то он был предан Джиму Мориарти. Тот больше и не был Мориарти, он стал папой. Стал для неё смыслом жизни, её опекуном, и, наверное, единственным человеком, который любит её. И должно быть, это правда, ведь никто не был так добр к ней, как папа. А Шерлок Холмс был лишь её куклой, неразлучной вещью, которую она держала у себя в ручках и никогда не оставляла. Персонал, который сейчас следил за девочкой был убежден в том, что она достаточно послушна, чтобы выпускать её из кроватки. Они, к слову, были немыми. Им строго на строго запретили разговаривать в присутствии Джона. Персонал предпочитал грубое рукоприкладство, не смотря на её послушание и неодобрительные взгляды. И это всегда напоминало Джону, что она должна быть благодарна папе, потому что он до сих пор любит такую мерзость, как она. Девочка пыхтела в свой кляп, смотря в экран телевизора, пока толстые струйки слюны пачкали её хлопковый слюнявчик. Человек, который присматривал за ней сегодня, недовольно фыркнул, вытирая подбородок, попутно надавливая на её обувь. Слушая тихие хныканье, он наблюдал, как её животик вздымался. Джона часто тошнило. Желудок раздувался от объёма молока внутри, ведь он выпил уже третью бутылку, а полдень только-только наступил. Его всегда контролировали. Комнаты были звукоизолированны. Она могла слышать только то, что происходит в комнате, в которой находится. Вид из окон ничего не говорил. Только то, что он в уединенном месте. За эти несколько месяцев, Джон не в первый раз желал таких же дедуктивных способностей, как у Шерлока. Те немногие вещи, которые ему разрешали делать в качестве развлечения, были предназначены для младенцев: мягкие, звякающие игрушки над головой, мерцающие гирлянды и детское телевидение. Мультфильмы включали в себя лишь яркие цвета и бессмысленные звуки. Четыре месяца назад он бунтовал и дрался за выбор программы на телевизоре, а теперь она тупо уставилась в монитор, рассеянно посасывая соску с отторженным выражением лица, лишь страстно желая освободиться из плена душного одеяла, в которое была навечно укутана. Но папа ушёл, оставив строгие инструкции для Джона, чтобы она оставалась там. И никакого обеда и ванны! Так она сидела, иногда дергалась. Ждала. А Шерлок Холмс уже потерял себя. Молли, Грег и Майкрофт глушили боль лекарствами, хотя бы на время. Они исчерпали все свои ресурсы, разыскивая Джона. И хоть Майкрофт был лучшим человеком, осведомленным о происходящем в городе, Мориарти был лучше. У них не было веских доказательств того, что Джона украл именно Мориарти. Кто бы это ни был, они не оставили после себя ничего. Ни хлебных крошек, ни надежды, ничего. Исчезновение Джона было не просто игрой. — Мориарти, — Шерлок был абсолютно уверен в том, что именно он украл Джона. Он сейчас оплакивал бы его смерть, если бы не было доказательств того, что он жив. Через несколько дней после его исчезновения, Шерлок начал получать странные сообщения с неизвестного номера. По началу очень неразборчивые, но вскоре детективу стало ясно, что над ним издеваются. Фраза «Маленькая девочка.» наконец-то была расшифрована спустя два месяца. Текст был прислан вместе с фотографиями. Это была первая из многих, где в темной комнате, со вспышкой, был сфотографирован человек. Глаза жертвы расширены, а рот скривился в немом крике. Это был Джон. На следующих фотографиях, которые ему отправляли в течении месяца, были видны результаты насилия над психикой и ежедневного потребления наркотиков. Время шло, а в этих голубых глазах виднелось всё тоже неповиновение. Тело совсем исхудало, потому что кормили его насильно и только молоком. Кожа побледнела и пожелтела. По крайней мере та, что была видна на фотографиях, за тканью женской одежды. — Ты сегодня была хорошей девочкой для папы, да? — Никакого ответа не последовало, кроме гортанного звука. Джим усмехнулся. — Пришло время для твоей особой бутылки. Джон знал, что это значит. И сначала отказывался смотреть, пока ему не пригрозили вырвать веки. Теперь это было одно из его дел перед сном. Даже сквозь мрак, затуманевший его разум, Ватсон мог распознать звуки вслепую. Вкус плоти, влажные и отчётливые звуки. Ворчание, такое низкое, что мурашки пробегают по коже, особенно когда устанавливается зрительный контакт. А потом бутылка, которую подносят к его губам. Она больше не вызывала отвращения. Джон привык к горькому молоку с привкусом соли. Он выпил это, ощутил удар ладони по спине, и икнул. После, белая смесь полилась спереди. — Хорошая девочка, — сказал папа ему на ушко, водя указательным пальцем по его бритой щеке. — Грязный щенок, тебе нужна ванна. Когда ванна наполнилась, ремни на теле были туго застегнуты, а Джона раздели. Он позволил Джиму перевернуть себя на бок, подмявшись на коврике для ванной. Это был единственный акт доброты. Джон вздрогнул, когда услышал щелчок крышки. Не важно, сколько раз происходил этот "ритуал", Ватсон каждый раз плакал, но уже не так сильно, как раньше. Лишь столько солдат мог вынести. Тёплый палец без каких либо колебаний вошел в него, ритмично двигаясь, и через минуту присоединился второй. Он стремился раскрыть Джона полностью, чтобы можно было войти глубже. Джон захныкал, сжав пальцы в кулаки, и первые слёзы скатились по его щекам. Когда Джим закончил, он включил душевой шланг, предварительно сняв насадку, и в Джона хлынула вода. Он уже испражнялся сегодня, потому уровень воды, залитого в него, сократился в два раза. Из раздувшегося желудка послышалось слабое бульканье. — Хорошая девочка. Сиди спокойно, почти готово, — папины ласки, которые казались бесконечными, были больше похожи на приказы, и от этого Джон вздрагивал. Желудок наполнился, и тот замер на месте, позволяя воде делать своё дело. Живот ныл и болел. Джим перекрыл воду в кране, помогая Джону встать на колени. Сам он забрался на унитаз, с осторожностью убрал шланг, и Джону было разрешено все выпустить. Толстая кишка сжалась от силы вытекающей из него воды. После, он вздохнул с облегчением, прижавшись лбом к белой рубашке Джима. Папа был не против. Джон заскулил, а Джим начал перебирать его пряди волос. Папе нравилось, как он выглядел. Скоро волосы будут достаточной длины, чтобы заплести их. Джон не сказал ни слова, всхлипывая от жжения, и страстно желая тёплой ванны. — Давай малышка, прочистим тебя до скрипа внутри! — веселый тон Джима не обрадовал Джона. Помнится, Ватсон никогда не видел в улыбке Мориарти каких либо позитивных эмоций. То, что когда-то казалось жестоким насилием, превратилось в мирное завершение их вечера. Джон откинулся назад, и на двух запястьях у него оказались ремни, которые постоянно напоминали о том, что нужно быть послушным. Он искоса наблюдал за тем, как его чистят. После нескольких месяцев обтирания губкой в своей кровати, Джон ощущал болезненную благодарность за теплую воду, даже когда папа попадал шампунем в глаза. Фланелевая ткань скользнула по его самым интимным местам, цепляясь за гениталии, чтобы скрыть их. В конце концов, Джон был маленькой девочкой, а у маленьких девочек нет мужских органов. У них так же не было волос на теле, и Джону их тщательно удаляли каждые две недели, чтобы бледная кожа оставалась мягкой и шелковистой. Наркотики, что были добавлены в прошлую бутылку, начали действовать, и Джон решил ещё глубже погрузиться в ванну, перед этим взглянув на Джима. Хорошо что воды было не так много, а то произошло бы случайное утопление. Тот же сотрудник, что работал в этот день, вошел в комнату. Ему нужно было высушить и отнести Джона в постель. Ватсон пробормотал слова благодарности. Но, был и другой способ выразить свою благодарность, которому его научили еще в начале. Джон почувствовал прикосновение горячей плоти между губ, а его язык лениво зашевелился. Сконцентрироваться и держать ровный темп мешало действие наркотиков, и тогда мужчина схватил его за голову, начиная толкаться, пока выпуклый кончик его члена не уперся в горло. Он всегда задыхался, не в силах остановить натиск. Через некоторое время плоть отодвинулась, а затем вонзилась обратно. Снова и снова ему наносили "удары" по горлу, пока Джон не стал дрожать. Он послушно проглотил жидкость, облепившую его язык, гарантируя, что проглотит всё. Потом настала очередь папы. А папа никогда не был нежным, но это и не важно: что Джим хотел, то он и брал. Горло Джона обожгло, когда он слизывал капельки жидкости с головки Мориарти. Обессиленного от наркотиков, его перевернули на живот. Пальцы тыкали в плоть, и мужчины забавлялись этому, наблюдая, как она изо всех сил пыталась сжаться. Джим взял за яйца Джона, сжав их чуть ли не до боли. Он внимательно смотрел, как каждый мускул в теле Ватсона напрягается. Мориарти ослабил хватку, поглаживая кожу, прежде чем под бедра Джона просунули толстую белую набивку и надежно закрепили её скотчем. Закрепили так туго, что на его плоти осталась отчетливая полоса. Последним штрихом к его образу, стала розовая, ночная рубашка с носочками. Джона накрыли пуховым одеялом "принцессы", а на голову были закреплены заколки, которые удерживали его челку. Ленточные бантики чудесно сочетались с пустышкой, зажатой между распухшими губами. Джон уснул в тревоге.