Звёзды

      Карина Дамблдор села на остывшую землю, запрокинув голову. Прохладный ветер дёргал её за волосы, грозясь сбросить остроконечную шляпу с головы, и продувал тонкую мантию, заставляя зябко кутаться в неё; но она не обращала внимания ни на холод, ни на охватывавшую тело дрожь — всё её внимание занимали бесчисленные звёзды, усеивавшие тёмное бархатное небо над головой. Яркие, чистые и светлые, они смотрели с невозмутимостью и спокойствием, на которые могут быть способны лишь создания древние и бессмертные.       Звёзды всегда восхищали её. С самого детства. Они были с ней в те минуты, когда рядом никого больше не было, и в конечном счёте, остались с ней рядом дольше всего. Вздохнув, она качнулась назад и легла на землю, прислонившись к холодной траве макушкой и глядя на безоблачное ночное небо. Сколько раз она так смотрела на него?       Карина ещё помнила тот день, когда впервые ясно осознала собственную ничтожность. Уже в детстве она не всегда ладила с отцом — он наказывал её за то, что ей самой казалось пустяками, и несмотря на свою доброту в те часы, когда настроение было хорошим, становился невыносим, стоило чему-то вывести его из равновесия, — но она никогда при этом не испытывала того чувства собственного убожества, которое настигло её в первый день учёбы. Распределение было быстрым — всего несколько секунд, и по залу уже разнеслось оглушительно-ясное и звучавшее, как приговор: "Рейвенкло!" — и те самые взгляды. Взгляды, в которых светилось изумление, презрение, легкомысленная насмешливость. Она не смогла. Карина Дамблдор не смогла поступить на Гриффиндор. Племянница самого директора, прославленного Альбуса Дамблдора, чьё имя было у каждого на слуху, не смогла поступить на Гриффиндор — значит, не была достаточно смела? Значит, не была достаточно благородна? Она не могла не замечать пренебрежения в глазах гриффиндорцев и ехидства слизеринцев, не могла не видеть изумления хаффлпаффцев и притворного равнодушия рейвенкловцев, за которым крылась неприязнь гораздо более глубокая, чем у всех остальных. И конечно, она не могла не заметить ещё одного взгляда, самого неприятного, самого мучительного из всех — пронзительного взгляда ярко-голубых глаз дяди, в которых, за маской доброжелательного веселья, ясно читалось: "Она вся в отца".       Так она оказалась в своей собственной маленькой преисподней. Здесь не было ни котлов, ни раскалённых плетей — только мельком брошенные взгляды и тихие шепотки за спиной. Куда бы она ни пошла, везде встречала неприятие, что бы ни делала — никогда не становилась достаточно хороша. Она ни разу не получала высших оценок, как бы ни старалась на занятиях, и на каждой лекции слышала — "Неплохо. Но ты могла бы лучше". И Карина знала, что дядя, что отец, что они — могли бы, точно так же, как знала, что сама не может. Как бы она ни старалась понравиться сверстникам, те не принимали её и сторонились, и на всякую свою попытку наладить отношения она слышала смех — как она могла унижаться? Она же Дамблдор. Наверняка, она не родная дочь. Наверняка, мать где-то её нагуляла. Ах, Аберфорт никогда не был женат? Тогда всё понятно — мать скинула чужого ребёнка на отца и сбежала, а он оставил дочь из одной лишь жалости. Иногда, глядя на отца, Карина видела на его лице отпечаток сомнения, и знала, что он тоже слышал такие разговоры. Так же, как знала, что он сомневается — действительно ли сплетни лгут? А может, всё же?..       Пока она была ещё совсем ребёнком, знаменитый дядя почти не обращал на неё внимания. Наверное, он знал, как относятся к его племяннице — но ничего не делал и даже никогда с ней не заговаривал, как будто их ничего и не связывало. Шептались, что даже Альбус Дамблдор не хочет водиться с такими, как она — "Конечно, он знает, что никакая она ему не племянница, даже не говорит с ней никогда. Да и разве может она?.. Когда он... Он, конечно, любит обделённых судьбой, но не настолько, чтобы считать их семьёй". И равнодушные голубые глаза, так похожие на глаза её отца, так похожие на её собственные — были немым подтверждением всех слухов. Карина знала, что никогда не будет достаточно хороша для него, никогда не сможет заслужить его одобрение и похвалу. Всё было потеряно ещё тогда, первого сентября, когда Шляпа без всякой запинки и даже малейшего сомнения объявила "Рейвенкло". "Рейвенкло", а не "Гриффиндор". Одно-единственное слово навсегда лишило её возможности оправдать своё существование, разрушило всякую надежду быть принятой, понятой, возвышенной если не до уровня великолепного победителя Гриндельвальда, то хотя бы до уровня Аберфорта, скромного владельца "Кабаньей головы", неизвестного большинству, но никем не презираемого. Карина была уверена, что дядя никогда не заметит её существования — но ошибалась. Когда она была на четвёртом курсе, он позвал её в кабинет для личного разговора, немало удивив как саму Карину, так и её однокурсников. На какой-то миг она даже поверила, что теперь весь ореол ничтожности и неправильности, окружавший её, исчезнет. Но в тот день всё стало только хуже.       — Я долгое время наблюдал за тобой, — говорил директор сочувствующе-снисходительным тоном, который всегда был ему так свойственен, — и вижу, что ты очень талантлива.       В тот раз Карина впервые услышала от кого-то, что она талантлива. Никто и никогда не признавал её таланта, никто и никогда не хвалил её, никто и никогда не говорил, что она наконец-то достаточно хороша — всегда чего-то недоставало, чего-то было мало, всегда она оказывалась недостаточно умной, недостаточно сильной, недостаточно идеальной, чтобы стать достойной своей фамилии.       — И я думаю, что для тебя не будет сложно кое-чем мне помочь.       Карина, обрадованная оказанным ей вниманием и доверием, без раздумий согласилась. Задание казалось простым на первый взгляд — ей нужно было передать посылку, маленькое серебряное колечко, одной "близкой подруге". Но близкую подругу она так и не встретила; она помнила только грязный красноватый шарфик на шее, каре-зелёные глаза и кривое лезвие ножа, ледяное и в то же время обжигающее. Очнулась она уже в больнице Святого Мунго, получив на память тонкий шрам на животе и маленькое серебряное колечко, которое долгие годы не могла снять с пальца даже магией. Тогда она не понимала, что случилось, и расплакалась на плече дяди, обещавшего защитить её и покарать неведомого врага; только спустя время она поняла, что никакой "близкой подруги" не существовало, и что пролитая на кольцо кровь — символ, навсегда связавший её обязательствами и долгом.       Карина потёрла средний палец, на котором всё ещё иногда чувствовала давление сгинувшего кольца. Ей не хотелось вспоминать, что было дальше. Хотелось прогнать из головы все мысли о прошлом, стереть их из памяти навсегда, забыть и никогда не вспоминать, а ещё лучше — заменить новыми, счастливыми и беззаботными. Но она знала, что это всего лишь минутная слабость, и что она никогда не посмеет и в самом деле наложить на себя забвение. Слишком важно было каждое воспоминание. Слишком важна каждая пролитая слеза, каждая пролитая капля крови. Без этого она никогда не оказалась бы тем, кем стала: поэтому Карина прогнала все мысли о забвении, и в голове вновь бешеной чередой замелькали воспоминания.       Она многое помнила. Она помнила, как тайком пробиралась в чужие дома, как при свете луны сжигала чужие прочтённые письма, как говорила чужими голосами и шла по улице чужой походкой. Она помнила жестокость тех, кто во имя блага пытает детей, помнила обжигающую боль от касающихся спины розг, помнила притворные слёзы прекрасных дам, чьи мужья задыхались от сладковато-удушливого аромата отравленных свечей. В какой-то момент Карина потеряла счёт поручениям, которые на неё возлагал дядя и потеряла счёт скандалам, которые начинал с ним её разъярённый отец, не желавший, чтобы его дочь участвовала в подковёрных интригах власть имущих. Карина тоже этого не хотела, и она всё отдала бы, только бы сбежать, только бы снять заколдованное кольцо; но отец неизменно проигрывал брату в спорах и неизменно уходил ни с чем, заставляя её проклинать его имя и заливаться слезами. Она не знала, зачем делает то или иное, и быстро перестала спрашивать, потому что никогда не получала ответов; иногда то, чем оборачивались её поступки, заставляло её втайне гордиться собой, а иногда ужасало настолько, что она не знала, как сможет саму себя простить и как сможет жить с такой виной дальше. И всё же, жила; и каждый раз находила оправдания. Всё забывалось, затуманивалось, становилось неважным, и Карина говорила себе: "Я ни в чём не виновата, виноват Альбус. Он знал, что так будет, а я ничего не знала, поэтому я ни в чём не могу быть виновата. Я же правда не знала". Только сейчас она понимала, что каждый раз знала, чем всё может обернуться, и что вина за каждую отнятую или погубленную жизнь, за каждую катастрофу, за каждый безумный поступок, лежит на ней.       Так длилось, пока Карина не закончила ненавистный ей Хогвартс. Отец настаивал, чтобы она осталась в Хогсмиде, помогать ему с таверной; дядя — чтобы она начала карьеру в Аврорате или осталась преподавать в Хогвартсе. Отец грозился навсегда забыть её имя, кричал и с боем запирал за дверями дома; дядя — ласково советовал, а тайком дёргал за невидимые ниточки, привязанные к полированному серебру кольца, подавляя волю и не оставляя выбора. И тогда, точно такой же звёздной и безлунной ночью сидя перед крохотным окошком и ощущая нестерпимое жжение кольца, Карина приняла самое отчаянное и самое важное решение в своей жизни.       Звёзды с тех пор ничуть не изменились. Они смотрели так же холодно и отстранённо, как будто говоря, что земные тревоги их не касаются, что жалкие несчастья Карины Дамблдор — ничто в сравнении с великолепием вечности, что вся ярость отца — лишь тихий стрёкот сверчка для них, что всё могущество дяди — ничтожная пыль для Вселенной. Они манили, они звали к себе, они видели каждый её шаг, знали каждую её мысль, прожили вместе с ней каждое её мгновение, и они нашептали ей на ушко ответ.       В ту ночь Карина сбежала из дома, чтобы больше никогда туда не вернуться. Она отвергла и предложения Альбуса, придя вместо Аврората на поклон к Невыразимцам — мрачным сотрудникам Отдела Тайн, самого загадочного из Отделов Министерства, сотрудники которого не отчитывались ни перед кем, даже перед самим Министром, и занимались вещами столь непонятными, что всем остальным волшебникам оставалось только строить догадки и распускать сплетни. Она попросила принять её, и сердце волшебницы едва не разорвалось от счастья, когда она услышала в ответ согласие. Она стала свободной. Больше никто не смог бы шептаться о её фамилии и о её происхождении, о том, достойна она или нет, ведь никто больше не узнал бы в такой же безликой, как и все остальные, работнице Отдела Тайн Карину Дамблдор, одинокую и вечно заплаканную рейвенкловку с растрёпанными рыжими волосами и впившимся в палец серебряным колечком.       Она много лет не видела отца и ничего не слышала о нём. Дядя больше о ней не вспоминал, и хотя иногда на работе она ловила на себе его пытливый взгляд, Карина никогда не была уверена, узнал он её или нет, да и это было неважно, ведь больше они не обмолвились ни словом. Она давно потеряла следы своих школьных обидчиков, рассеявшихся по миру. Кто-то работал в Министерстве и каждый день пробегал мимо неё, не узнавая; кто-то уехал; кто-то корпел над книгами в поиске могущества, славы, денег и любви, а кто-то это уже нашёл; кто-то торговал человеческими костями, кто-то собственным телом, а кто-то и вовсе давно уже лежал в могиле. Вся её прошлая жизнь давно рассыпалась на воспоминания, одолевавшие лишь такими бессонными ночами, как сегодня, и только звёзды — только звёзды оставались с ней, оставались её страстью, её друзьями, её советчиками. Они были единственным, что она взяла с собой из детства. Холодные, далёкие, таинственные, они светили миллионы лет до её рождения и будут светить после её смерти, и только они — единственные во всём мире — любили её и будут любить.