Нюра

— Да пропади ты пропадом. Мутно-карие глаза раздраженно прищурились, защищаясь от пурги. Вокруг все бело, бело, бело… Снег да снег. Горы ещё видно и железная дорога недалеко — единственное что подталкивало мужчину идти вперёд. Он не хочет умирать вот так, и ладно бы в родной Сибири, но нет же, чертова Европа. Ничего, скоро он доберется до военчасти, главное не попасть на нацистскую. Пристрелят же ж без суда и следствия. Ветер свирепо завывает, перекрывая почти все звуки, но скрежет поезда скрыть тяжело. Пути, точно. Его ориентир. Он следовал вдоль них. Мужчина вскидывает голову, пытаясь уловить движение вдали. Да, поезд. И что это, человеческая фигура? Нет, две. Вместе со стуком доносится душераздирающий крик. Силуэт оторвался от коричневого фона и стремительно падал вниз. Загадочно. И кому понадобилось выбираться наружу, к тому же поезда, в такую холодину? Он бы отдал сейчас все за чашку горячего чая. «Надо поторопиться» — пролетает мысль. Никто не мог выжить по падении с такой высоты, но может у погибшего будет с собой валюта, карта местности, что угодно. Он (может быть, это тоже был солдат? Поезд товарный) упал где-то в километре впереди. Не так уж далеко, нужно будет просто немного свернуть влево. Спустя три года войны мародёрство уже не такое преступление, ведь так? Мужчина поддает шагу, прорываясь сквозь груды снега. Время тянулось медленно и неповортливо. Может быть и вообще не шло — мужчина не знал, часы испортились ещё в первый год войны — не выдержали напора вечных дождей и слякоти. Казалось, эта война будет длиться вечно. Она всегда была, есть и будет. Будут меняться сезоны, на его исхудавшем лице появиться больше морщин, а они все будет отступать и наступать, менять тактики и есть заплесневелый хлеб. Над головой будет дырявая палатка или звёзды — как повезет, а рядом — постоянно менявшееся товарищи. Сколько он потерял уже хороших ребят? В конце концов весть о смерти стала настолько обыденной, что он старался не говорить и вовсе. В чем смысл, если тот веснушчатый двадцатилетний паренёк поляжет на следующем сражении? А если не на следующем, то через месяц или два. А может поляжет и он сам. Будет застрелен нацистской винтовкой и будет лежать в снегу или на окровавленном поле, отчаянно пялясь в глубину неба. Когда-то светловолосый мальчик из Ленинграда хотел стать летчиком…любил он эту необъятную гладь. Мечтал, может, выйдет подняться до самых звёзд и коснуться Луны? Прошло все, конечно. Как корь и ветрянка прошли и мечты, а непонятный трепет остался. Леса сменяются полями, луга деревнями, города — другими городами, а небо всегда одно. Что-то в этом странном постоянстве успокаивало его, помогало не сойти с ума окончательно. Исхудавший мужчина 28 лет от роду продолжал пробиваться сквозь снежные завалы. Спустя одну вечность и окоченевший нос солдат красной армии стоял, склонившись, над другим. Не соотечественник, но вроде союзник. Симпатичный, по всем канонам. Только волосы обледеневшие, покрытые снежинками — холодная, мертвая красота. «Из таких сцен вышла бы отличная картина, да зарисовать некому…». Нашивка американская, экипировка отличная…не считая оторванной левой руки. Он не хотел знать, где лежит отлетевшая кисть. Солдат цокнул. Точно мертвец. Он было уже потянулся снять пальто и прочесать на наличие полезных вещей, но тут ресницы парня задрожали и из губ вырвался едва слышный стон. Русский тотчас в ужасе отдернул руку. Выжил? Как? Падать было не меньше трехста метров, никто бы… Но вот губы не мертвяка подрагивают и нет никаких сомнений, что он жив. Русский соврал бы, если бы сказал что его сердце не билось со скоростью пулеметной очереди. Он уже слышал о неких экспериментах с немецкой стороны и безумной одержимости нацистов сделать «идеального суперсолдата». Неужели они успели претворить идеи в реальность? Но этот молодой парень не был похож на того, над кем проводились эксперименты. Красивый, юный, не искореженный жизнью (был). Может, он сбежал? Мысли неслись, перебивая друг друга и путаясь. «Сколько могут выручить за возвращение их подопытного кролика фрицы?» Мужчина сжимает зубы. Он вырос в Ленинграде, он бегал по Фонтанке, играя с другими мальчишками из двора в войнушку, притворяясь что нет оружия лучше корявой палки, а теперь он собирается продать союзника, пусть и американца, противнику, с которым уже полтора года отчаянно бился? «Нюра заболела…» — бьёт набатом отчаянная мысль, «Она не переживет эту зиму без лекарств и хороших продуктов.» А где ж во время войны найти заморские фрукты? Солдат снова опускает взгляд на бессознательного мужчину в снегу. Его губы посинели — решать нужно сейчас. Бросить, подобрать и помочь, подобрать и продать. Бросить, подобрать и помочь, подобрать и продать… В его памяти ещё хранилась размытая картинка потрёпанной карты, что была у них в части. Им твердо внушили в какие регионы считаются вражескими и, о чудо и ирония, он прекрасно понимал на чьей территории. Недалеко должна быть база. «Они практичны. Может, если подпишу контракт они и заплатят неплохо, и дорогу подскажут…» Солдат кутается ещё сильнее в грязную плащ-палатку и поджимает губы. — Что ж ты делать будешь, — бормочет про себя, и слова быстро уносят северным ветром. Мужчина наклоняется с явным неудовольствием и хватает американца под неповрежденную руку и тянет вверх. — Тяжёлый, кормят их неплохо, — шипит и огонек зависти разгорается внутри. Чаша весов все больше крениться вправо. Тянет выше и выше, стараясь поставить на неокрепшие ноги, обхватывая за грудь сзади. Правая рука американца подрагивает. Русский напрягает весь свой промерзший мозг чтобы вспомнить остатки школьного и армейского английского. — Вейк ап, — отрывочно и громко говорит. Глухой болезненный стон доносится до русского. Отлично, значит, не все так плохо. — Вейк ап, — упрямо повторяет и потряхивает, мол, перенеси вес на ноги хоть чуть-чуть. Американец слабо поддается «уговорам» и русский облегчённо вздыхает — вполовину меньше веса придется тащить на своем горбу. — Гоу, — грубовато и отрывисто говорит. Американец еле заметно кивает и делает шаг вперёд. Зимняя стужа залетает под пальто и колет кожу. Такое чувство будто голым идёт, а не закутанным во все, что было. -все, что снял с мертвых товарищей-. Они медленно бредут вперёд. Неизвестный еле опирается на вторую ногу. Вывернул скорее, чем сломал. Он не врач, поправить не может, а то ещё хуже сделает. Бракованный товар никто брать не будет — шипит подсознание. Русский поджимает обветренные губы. -…аю, — доносится до ушей. Мужчина поворачивает голову. Блекло-синие глаза смотрят устало. Американец вновь повторяет невнятную фразу уже громче, но красно армеец мотает головой. — Донт андерстенд. Кажется, раненый быстро с этим смириться и вяло кивнул, обрабатывая в голове полученную информацию. — Рашан? — И снова подаёт голос. Глубокий, баритон, наверное, отстраненно думает солдат, кивая. — Рашан, — подтверждает кивком. Ещё шаг вперёд, пробиваясь сквозь снег и сжимая крепче чужое теплое пальто. А ведь неплохой парнишка, наверное. Может у него тоже жена есть, или девушка любимая. Мать ждёт дома, горюет… Но об этом думать не стоит, солдат отдергивает сам себя. Наберётся жалости, а как самому потом выжить? Это война. На войне нет места долгим моральным раздумьям и дилеммам. Так они и идут. Американец тяжело дышит и с каждым шагом все больше и больше опирается на «товарища» и не то, чтобы ему это нравилось, но тяжёлое дыхание сповещает «совета» о том, что видать, парню совсем тяжко. Залегшая на дне сознания совесть больно скребется. Русский замедляет темп. Краем глаза он замечает как американец пытается посмотреть что стало с его левой рукой и тотчас толкает локтем. — Донт. Мутные голубые глаза смотрят обречённо и парень медленно кивает, бормоча что-то неразбираемое. Не кричит и хорошо. Болевой шок, наверное, не чувствует. И не паникует. Пока что ему везёт. Они все замедляются и замедляются, а ущелье сужается, горы нависают над ними угрожающе-пустынно. В конце концов американец замирает, полностью перенося свой вес на красноармейца. Тот уже думает возмутиться, но чернявая голова падает русскому на грудь. Все ясно, потерял сознание. Что ж, это было закономерно. Русский небрежно опускает тело на землю и крепко хватает за руку. Крениться и тащит вперёд. Так удобнее, все равно ничего хуже с ним уже не станет. Тело послушно чертит неаккуратную дорогу следом, загребая снег. Тащить такого человека все равно что мешок картошки. В конце концов, что ему то, прошедшему через десятки битв? Помрёт по пути — пальто будет, хорошее, с подкладкой. Выживет — ну значит деньги. Когда он успел решить так быстро? Война приучила делать быстрые решения в пользу себя. «А Нюра бы помогла… Выходила, охая и ахая, позвала бы всех вокруг, докричалась, ещё и кого-то по английски разговаривающего отыскала. Ещё бы и не отходила от него, американца, пока совсем не очухался. Нюра…» Дышать стало тяжелее. Но Нюры здесь не было. Его славной, простой и заботливой жены тут не было и он был рад. Ее отправили подальше от фронта, в маленькое поселение которое и не на каждой карте было. И он с ней встретиться. Найдет, когда это все закончиться, обязательно. Он пошлет ей часть выручки по адресу, с которого приходили письма в их часть, а на оставшуюся они купят квартиру. Хорошую, в центре, чтоб без соседей, свою личную. Может, даже на телевизор останется. Заведут детей, да, точно, двоих, и заживут как люди. Но для счастья всегда нужно чем-то жертвовать. Иногда кем-то. Русский замедляется и кидает нечитаемый взгляд на свою «ношу». — Прости, Нюра… Счастье двух людей стоит дороже, чем жизнь одного неизвестного американца. Ветер все не успокаивается. Задувает под ушанку, неприятно взъерошивая волосы, и кажется, продувает насквозь мозг через уши. Не помогает уже ушанка. Да и не должна быть зима такой холодной, чай не Ленинград и не Корелия… Перед глазами белым-бело, только каменные стены вокруг то сближаются, то отдаляются, грозясь придавить. Руки леденеют. Наконец горный массив заканчивается и мужчина выходит на открытую местность. Усилившийся ветер пытается сбить его с ног с новой силой, но тот стоит. Вот она. Едва различимая серо-белая база вдалеке, выглядевшая как осевший в землю дом. Ещё можно свернуть назад, они ещё не заметили, ещё есть шанс спрятаться за горным массивом, но… Русский кидает взгляд назад. Молодой солдатик лежит, весь в снегу, голова набок. Он даже его имени не знает… До советского лагеря ещё дня полтора топать быстрым шагом, из еды у него припрятано за пазухой — полбуханки чёрствого хлеба, на двоих никак не хватит, тем более на больного. А с ним он будет тащиться и того больше, дня два, два с половиной. Решено. Красноармеец щурится и смотрит на небеса. Его дед был священником. Убрали его, отправили в тюрьму как и других буржуев. Только дед не такой, он толковый был. Рассказывал всякое в детстве…что Бог всегда поможет и защитит, главное верить. Прошло три года беспощадной, кровавой войны. Где твой Бог, а, деда? Нет там никого. Только тишь да гладь. Русский перехватывает чужую руку покрепче и ещё сильнее налегает вперёд. Он видит как впереди копошатся маленькие фигурки людей. Вот они, фрицы. Вот те, из-за которых он был вынужден покинуть родной дом, родной город и отправиться черт зна куда защищаться, на верную смерть. Только выжил как-то. И иногда жалеет. Потому что сейчас он идёт к ним на поклон. Потому что только они могут помочь ему… Нюре выжить. Здание становится все больше и больше, мужчина различает несколько машин защитных цветов и двое в форме. «На вахте стоят» — промелькнула мысль. От нее по коже прошел холодок. Они не будут стрелять, пока не знают кто он, убеждал себя солдат. Не будут же? Врёт, безбожно врёт. Знает он, что могут, он не наивный. Но кто ничем не рискует, тот ничего не получает. Это все ради нее, ради нее одной. Двое караульных уже подняли винтовки. Присматриваются, стали в позицию. Настороже. Он должен показать им, что у него ценный груз. Последняя сотня метров и американец, кажись, потяжелел ещё на пяток килограмм. Дуло винтовки — все, что он видит сейчас. Русский останавливается в десяти метрах от немцев, подняв руки вверх и показывая кивком головы на прилично загребшего снегу за шиворот американца в отключке: — Американиш! Уберменш! Сторожевые переглядываются. Вьюга усиливается и русский неосознанно дрожит. Один из фрицев подходит ближе и брезгливо щурится, глядя на тянувшуюся за путниками дорогу крови. — Уберменш, — упрямо повторяет русский, глядя врагу прямо в ледяные глаза, — ден шеф анруфен. Немецкий, к сожалению, он знал лучше чем английский. Немец хмыкнул и перевел взгляд на товарища. Они залопотали что-то на своем, нечеловеческом, быстро и невнятно. Переговаривались, спорили о чем-то примерно с минуту, а потом другой, что позади, кивнул. — Folge mir. Und nimm ihm, — четко прозвучало. Внутри было тепло. Расслабляюще тепло, настолько, что стало клонить в сон. Но спать нельзя, нужно было ещё объясниться за америкоса. Один шел впереди, русский тащил американца все так же, другой караулил позади. Прожигал взглядом затылок, русский это чувствовал. Тяжело было не оборачиваться. Солдат знал, что все взгляды немецких рядовых прикованы к нему. Все работы тут же остановились. Рядовые, что загружали что-то в кузова, замерли. Их взгляды расстреливали красноармейца на месте и если бы не предостерегающие взгляды соотечественников, лежал бы он на том снегу с тысячью дырок в окровавленном теле. Напряжение можно было резать ножом. Коридор был длинный и коричневые стены давили хуже любых скал. Единственный просвет и надежда — резная деревянная дверь в самом конце, куда они по видимому и держали путь. Бритый затылок немца переодически закрывал столь желанный вид. Когда они наконец подошли, дверь не скрипнула. Ни разу. Офис начальника выглядел приличнее всего, что солдат видел за последние несколько лет. Такой же красивый, резной стол (наверное, под заказ), картина-пейзаж на стене, карты с непонятными черкаными символами, куда он старался не смотреть. Единственное что не вписывалось — серая, наспех покрашенная дверь. Черный ход на случай опасности? Сам начальник был неприлично плотный, с густыми темными усами и мелкими глазками. На груди его (напоказ) светились медали. Русский скользнул глазами — полковник. Не самой приятной внешности человек, но он сюда не в театр пришел. Один из провожавших его солдат стал у двери. Другой справа и слишком, слишком близко. Когда внимательный взгляд полковника остановился на невменяемом американце, которого русский уложил на пол, его лицо приняло странное выражение. — Ich habe es im Schnee gefunden. Er ist aus dem Zug gefallen. Dreihundert Meter. Überlebt, — короткими, рваными фразами принялся объяснять русский, снявши ушанку. Полные губы фрица разошлись в улыбке. Он раскинул руки и вышел из-за стола. — …как замечательно…помогли…наши люди искали его долгое время…- отрывками долетало до русского. Фриц отдал приказ тут же сообщить некому Золе. Подчинённый заторопился, быстро кивнув и исчезнув из поля зрения. Полковник подошёл ближе, став почти вплотную к красноармейцу. Мужчина поборол желание сделать шаг назад. — Вы нам так помогли, — повторил он, положив мясистую ладонь на плечо мужчине, — Чего вы хотите? — С расстановкой. Русский поднял голову и постарался прозвучать уверенно. — Geld. Старший мужчина рассмеялся, ещё сильнее приобняв сзади. — Wir haben Geld, wir haben, — кивнул, одной рукой поглаживая пышные усы. Он протянул руку вперёд, приглашая войти в другую комнату, — Diskutieren. Сейчас его заставят подписать контракт о неразглашении страниц на сто на чистом немецком. Он, конечно, все читать не будет. И так ничего не скажет. Никогда. Ни одной живой душе. Особенно жене. Товарищам сообщит что нашел, Нюре — что повышение дали или за победы на фронте. Придумает что-то позже. Русский кинул быстрый взгляд на американца. Тот неожиданно не вовремя приоткрыл мутные глаза пока Фриц грубо поднимал его с пола. Кажется, он ничего не понимал, но два маленьких осколка неба пялились на русского непозволительно долго. До свиданья, друг мой, до свидания. Милый мой, ты у меня в груди. Предназначенное расставание Обещает встречу впереди Непрошенные строки лезли в голову с невиданной упрямостью. Любил тот мальчик поэта, читал и зачитывал всем, кто готов был слушать в части. Зачитывал ночью, перед сном или очередной битвой, пока они сидели в засаде и бормотал себе под нос. Никто и никогда не говорил ему заткнуться. И он умер. Прочитал свой стих, а в следующие десять минут его не стало. Ему было семнадцать лет, совсем зелёный и неумелый и то, что случилось, вполне предсказуемо. Почему же сейчас эти строчки засели в голове и читаются голосом того юнца, имени которого он и не помнит? Красноармеец стыдливо отвёл взгляд, не выдержав. Колебаться нельзя. Он нажал ручку деревянной двери и вошёл внутрь, не ожидая ничего конкретного. Эта комната не была обставлена так богато как предыдущая. Только железный стол, стул и прикумаривший рядовой, что поднял голову и положил руки на пистолет как только русский вошёл. Русский обернулся чтобы увидеть закрывающуюся дверь и пышные усы, что удовлетворённо подрагивали. — Vielen Dank für Ihre Mitarbeit, — донеслось до него перед тем, как последний шанс на жизнь захлопнулся перед его самым носом. — Was? — Паника сквозила в голосе русского. Но он же сдал правильного человека, они выглядели довольными, почему? — Раздался выстрел. Боль была оглушительной, но продлилась всего несколько секунд. Да…жаль. Его испортила война. Извини, Нюра, надо было тебя слушать. Последим что увидел советский солдат было брезгливое лицо мужчины в мундире.