августовские ночи

вокруг всё пестрит светлячками – хватай за крылышки, суй в банку и наслаждайся! гамак раскачивается из стороны в сторону, совсем как маятник, только вместо тихого "тик-так!" раздаётся едва заметное поскрипывание и бесконечные серенады сверчков. итэр представляет, что он на концерте – хор в чёрных фраках кланяется и начинает стрекотать, зрители в восторге, похлопывают в такт и смеются от счастья – не каждый день услышишь такие прелестные песни! музыка льëтся, льëтся, а потом медленно стихает. зал гремит бурными авиациями, и певцы, смущённо кланяясь, начинают петь на бис. венти, кажется, тоже что-то представляет – прикрыл глаза и легко улыбается, чуть качая носком ноги из стороны в сторону, будто это он дирижирует для крылатого хора. хотя, наверное, если бы в один день бард признался, что стои́т за этими прекрасными звуками, ни итэр, ни кто-либо другой совсем бы не удивились. паймон свернулась калачиком на коленях – наелась вдоволь всего, что только было в "хорошем охотнике" сегодня и, зевая, попросила организовать ей кровать из ног спутника. итэр не уверен, что ей вообще нужно спать, однако это занятие приятно, так что, почему нет. венти вдруг протягивает руку к земле, останавливая покачивание гамака, и срывает одну длинную травинку, закладывает её в губы на манер беззаботного пастуха, и что-то то ли мычит, то ли напевает. а потом, через время, вдруг подрывается, сверкая глазами – точно беснята в зрачках костëр развели. – мой милый друг, я хочу сыграть тебе на лире. итэр улыбается и молчит. молчит потому, что просто хочет. и потому, что момент не требует его слов. венти берёт в руки лиру, перебирает пальцами по струнам, настраиваясь, и начинает сочинять что-то на ходу. паймон блаженно вздыхает – под такую музыку ей наверняка приснится что-то хорошее. ещё одна порция вкусных оладушков, например. итэр ложится рядом с гамаком и смотрит на звëзды. мелодия сливается с рокотом сверчков, теперь это настоящий сводный хор! зрители перестают хлопать, у них просто нет сил оторваться от музыки, их пробивает одновременно и на смех, и на слезу. а венти играет. и тоже смотрит куда-то в небо, точно видит там что-то своё, совсем не созвездия и синеву за ними, а какие-то невероятные узоры, которые итэр и при желании представить бы не смог. а потом лира смолкает, и бард аккуратно слезает с гамака на траву. – не уснул ли? – хихикает он и ложится рядом, весело морщась от щекочущих лицо волос. – как бы я смог? – шепчет в ответ итэр, гладя по голове паймон, чтобы та не крутилась. – кто знает, друг мой, кто знает. – венти выглядит таким умиротворëнным, радужки его глаз отражают в себе и светлячков, и звëзды, и много чего, что произошло за тысячелетия его жизни в тейвате. а итэр просто долго смотрит в них, впитывает чужое спокойствие и начинает чувствовать какую-то особенную свободу. деревья превращаются в волшебные изваяния, шелестят своими кронами, как разноцветными ленточками, и склоняются над путешественником. облака мирно плывут по небу, отливают синим в ночном свете и покрывают звëзды пеленой лёгкого прозрачного тюля. от венти пахнет сесилиями и одуванчиковым вином, будто он только что упал в пахучий цветочный отвар. итэр поворачивается на запах и вдыхает как можно больше, настолько много, что ещё чуть-чуть, и его лёгкие превратятся во флакон для духов, пульсирующий и тëплый. ничего. пусть эта невидимая пыльца осядет в нём и будет греть во время дальних странствий. глаза путешественника уже слипаются, он, убаюканный прекрасной музыкой, старается открыть их пошире: то ли в результате галлюцинаций перед сном, то ли по воле чего-то необъяснимо-волшебного, над головой собираются в круг вечно робкие кристальные бабочки, шелестя крыльями и сбрасывая вниз сверкающую пыльцу. итэр всегда задумывался, что за удивительные цветы они опыляют? отдалëнно он слышит мирное посапывание венти, а значит, можно дать отдохнуть и себе самому. насекомые в момент смолкают, будто почувствовав, что лишились слушателей. может, смолкают совсем, а может только в голове итэра. засыпать под россыпью звëзд на ночном небе всё-таки по-своему романтично.