Автобус из Варны

— Где ты был в расцвет джаза? — тихо спросил Джонни, аккуратно щёлкнув иглой о пластинку. Ручка закрутилась, из рупора послышался треск, и Джонни улыбнулся чуть шире, незаметно кивнув себе. Он обернулся и шатко упёрся в столешницу, обняв себя руками, немного пошуршал ладонями о рукава на плечах. Временами он здесь ужасно мерз. — Здесь, — сухо ответил Драк, поежившись под плащом. — Я не покидал отель больше века. — Отстой, — отрезал Джонни, качнувшись на пятках. — Неудивительно, что ты стал таким занудой, — улыбка на мгновение сошла с его губ, и без нее он показался немного мрачным. — Без обид. Драк рассмеялся, потому что в последнее время занудой не был. — Это правда. Возможно, стоило чаще открывать окна. Улыбка снова тронула лицо Джонни и он глубоко втянул воздух в лёгкие, его плечи слегка расслабились. Он закрыл глаза, так ни разу и не взглянув на Драка. Выглядел умиротворенным, но уставшим. Джаз был ему к лицу. — Мне казалось, ты разлюбил, — задумчиво сказал Драк минутой позже. — Что? — над закрытыми веками удивлённо взметнулись брови. — Музыку. Джонни открыл глаза и как-то странно дрогнул в фигуре. Он практически не двинулся, лицо по-прежнему выражало лишь спокойный интерес, но его руки скованно сползли на грудь. Кольцо некрасиво блеснуло на пальце. — Почему это? Драк неопределённо повел плечами. — Ты не играешь. — Я диджействую, — Джонни поморщился, втянул голову в плечи и недовольно отвернулся. Драк беззвучно рассмеялся себе под нос, но его выдали дрожащие плечи. — Это не совсем то созидание, — беззлобно поддел он. Если уж Джонни потянулся к классике, его точно стоило немного встряхнуть. Но Джонни лишь плавно сдвинулся в бок и рассеянно потер шею. Ответил не сразу. — Тяжело зажимать струны. Руки дрожат. Драк вздохнул немного громче, чем следовало бы. Этот звук утонул где-то между пианино и контрабасом и остался неуслышанным. Джонни пожал плечами так, словно это не имело значения. — Всегда хотел спросить, а Дракула это твоя фамилия или титул? — он криво ухмыльнулся, склонив голову вправо. — Не думаю, что это важно, — отмахнулся Драк, отводя взгляд. — Меня все равно никогда не называли иначе. — Ноунейм, — звучно проговорил Джонни. — Ноунейм, — вдумчиво кивнул Драк, не совсем уверенный, что это значит. Джонни фыркнул. Ему бы это никогда не надоело, но Драка стало сложновато сбить с толку. Дразнить больше не получалось. Джонни лениво качнулся в сторону, двинувшись в такт мелодии, а затем сделал это ещё раз. Движение вышло почти изящным, вероятно, совершенно случайно. — Я знаю, что вы, вампиры, вроде как бессмертные ребята, и все такое, — начал он, слегка пошатываясь в своем маленьком смешном танце, что казалось скорее рефлекторным. Драк думал, что в нем, должно быть, просто заложен какой-то инстинкт, привычка, заставляющая танцевать везде, где есть музыка. — Но, мне кажется, за последние пару лет ты как-то немного постарел. — Не может быть! Я точно помню, что вчера мне было сто двадцать пять. Джонни вяло хихикнул, туманно глядя куда-то в потолок, и Драк сомневался, действительно ли он видел там что-то. Джонни было всего двадцать семь. Драк пережил сотни таких как Джонни. Что-то странное было в том, что они оба об этом знали. — Это очень смешно, Драк, но правда? — кадык Джонни коротко перекатился под кожей, но его сердце билось ровно и размеренно. Драк считал важным об этом знать. — Не знаю, — ответил он, немного помедлив. — Я так долго отрицал течение времени, и сейчас все вдруг стало так быстро меняться. Всегда было трудно уследить, но теперь, — Драк неопределённо примолк, подбирая слова. Не то чтобы он был недоволен, просто все вокруг вдруг посчитали его старомодным, а он впервые за много десятков лет не чувствовал, что готов развалиться на части. Джонни ошибался — Драк не старел. — Все стало таким живым. — Да, — Джонни невесело усмехнулся. — Живым. Смотря на него, Драку казалось, что он никогда не сможет к этому привыкнуть, но вместе с тем он был убеждён — все что угодно может измениться. А мир по-прежнему будет принадлежать человеку. — Ты скучаешь? — Драк спрашивает внезапно, обо всем сразу. Джонни опускает на него взгляд, какой-то оторванный. Неприсутсвующий. Лицо не грустное, но в чем-то неуловимо кажется печальным. Всегда таким кажется. — По чему? — он улыбается с лукавой хитринкой в глазах, его голос звучит глухо. — По миру. Джонни застывает всего на мгновение. Вяло отворачивается и раздумывает. Ответ очевиден, он просто не знает, как сказать. Его профиль выглядит занимательно. — Ага, — полушепотом признается он. — Постоянно, — он косо улыбается, пожимая плечами. — Но я рад, что мне тут как дома. У меня такого раньше не было. Это круто, — тем не менее, его глаза остаются неподвижны. Что-то тоскливое неприятно ворочается в желудке при мысли о Джонни. О том глуповатом человеческом парне на пороге его отеля. О забавном обаятельном Джонни в дурацком старом пиджаке, висящем в плечах. О чудесном, свободном Джонни, которого Драк когда-то встретил. О печальном скучающем Джонни, запертом в каменном гробу. Шесть билетов, которые он хранил в своем рюкзаке, были давно просрочены — огромное множество так и не были куплены. Может, мир тоже скучал по Джонни. — Куда ты планировал поехать, перед тем как… — Драк мнётся на полуслове. Все, что приходит в голову звучит грубо. — Остаться? — Драк кивает несвойственным скудным жестом, и лицо Джонни бездумно тускнеет, когда он откидывается назад, опираясь руками о комод. Впрочем, он улыбается. — Я тогда приехал на автобусе из Варны — жутко неудобные кресла, зато кондей был рабочий — просил высадить меня в Бухаресте, хотел немного проехаться по Румынии автостопом перед тем как махнуть в Будапешт, в идеале оттуда — куда-нибудь поближе к Альпам, но это было не по пути, и по времени бы не уложился. Пришлось отказаться, — странным образом Джонни звучал разочарованным именно тем, что так и не поехал к Альпам, хотя в тот год он в принципе никуда не поехал. Ни в тот год, ни в последующие. — Дальше через Вену до Мюнхена, затем желательно Лихтенштейн, автостоп. Всегда хотел там побывать, — он смотрит на Драка и прищуривается, его глаза смешливо поблескивают в тусклом свете свечей, когда он ухмыляется. — Унылые старые замки, страшилки о призраках. Сущий ад. Драк закатывает глаза и не может сдержать улыбки, Джонни отрывает взгляд и смотрит в незашторенное окно. Полная луна проглядывала сквозь облака. Вечеринка в актовом зале гремела уже пару часов, но здесь было абсолютно тихо. За исключением джаза. — Ну, а затем, автобус до Парижа. — А что в Париже? — удивлённо спрашивает Драк, увлечённо разглядывая человеческое лицо. Джонни ведёт плечами. — Все как всегда. Пара концертов, пара новых знакомых, новые места. Париж, — он тепло улыбается, и снова начинает покачиваться. Драк смотрит на него и думает о наклейках на его ноутбуке. Их было бесконечно много. — Я сел на самолёт до Парижа тогда, — Джонни от чего-то пробирает смех, но он не издает ни звука. — Я потратил все деньги на билет, мне бы даже на хостел не хватило, — он смотрит на Драка, и его глаза лучатся шальным весельем, пока он глотает смешки. Словно в том, чтобы оказаться на улице, он видел что-то забавное. Джонни смешной, думает Драк. И смеётся. — Ты хоть знаешь французский? — спрашивает он сквозь смех. — Уж получше тебя, дедуля, — хихикает Джонни и делает игривый шажок вперед. Наконец оставляет чёртов комод. — Уж в этом я сомневаюсь. В свое время я был увлеченным полиглотом, знаешь ли. Французский мне как второй язык, — с напускной важностью приосанивается Драк и шагает на встречу. — Например? — спрашивает Джонни, выжидающе щурясь из-под коротких ресниц. На дне его зрачков плещется озорство. — Savez-vous où se trouve la Seine? — Je ne parle pas français, Драк чувствует, как уголки рта начинают дрожать. Они молчат всего пару мгновений. Драк прыскает, запрокинув голову. Джонни смеётся и почти складывается пополам, но бьётся лбом о чужое плечо. Драк хохочет и постукивает Джонни по спине, едва успевает хватать ртом воздух. У Джонни высокий хрипловатый срывающийся смех, он цепляется за плащ пальцами и мотает головой, задыхается и о чем-то скулит. Собственный смех Драку кажется незнакомым. Джонни успокаивается, пытается вздохнуть между смешками и мелко дрожит всем телом. Доверчиво утыкается носом туда, где у Драка должно биться сердце. Его пульс быстро колотится под кожей, Драк замирает и то, что он чувствует, чем-то похоже на восторг. Джонни отрывается от плеча, щекочет волосами шею, когда поднимает голову. — Куда потом? — весело спрашивает Драк, глядя вниз. Джонни смотрит ему в глаза. Огромные чёрные зрачки. Он улыбается. — Брайтон, может быть, — отвечает он полушёпотом. И выскальзывает из рук. — Почему Брайтон? — проглотив горечь, спрашивает Драк. Он понятия не имеет, где находится этот Брайтон и чем он может быть примечателен, и ему в общем-то все равно. — Он близко, там тепло и я люблю акцент, — Джонни начинает бездумно бродить по комнате, и его спокойная улыбка немного угнетает. — О, или можно в Гавану! Хотя туда лететь дорого, но на месте деньги в принципе не проблема, — Джонни легко пожимает плечами, ухмыляется с беззлобной хитрецой, но Драк чувствует, будто все это предназначается не ему. Оно стандартное. — Нужное время в нужном месте, и чуваки будут платить за тебя бесконечно, если ты покажешься им весёлым. Я так однажды целый месяц жил у одного кореша и не потратил ни цента, прикинь? Хотя это было не в Гаване. В общем, клёвый был чел. Драк морщится и думает, что ему уже давно пора проведать гостей. Джонни на секунду замедляется и осмысленно заглядывает в лицо. — А где был ты? — любопытно спрашивает он и немного сужает круг обхода. Его неторопливая походка вновь шатко начинает напоминать танец. — Ты часто путешествовал? — Не так много, — Драк хмурится, силясь вспомнить. — Европа, Азия, немного Англия, Гавайи… — он останавливается, чувствуя, как тяжелеют уголки губ. Он молчит какое-то время, прежде, чем Джонни спрашивает. — Какой она была? Драк вздрогнул. Об этом его уже давно никто не спрашивал — не рисковали, да и он бы вряд ли нашел ответ. Он боялся, что уже и не вспомнит. Он так долго горевал по ней, что в памяти остался только ее портрет. — Молодой, — коротко выдохнул он. Они оба были молоды. Они много смеялись, гуляли босиком, болтали о всякой ерунде, играли в глупые игры, пили всякую дрянь и имели при себе все время мира, чтобы позировать для вычурных помпезных картин. Они были счастливы. Марта все еще была молода. В себе Драк был неуверен. Он посмотрел на Джонни и удивился тому, как коротка его память. Каких-то шести лет хватило, чтобы вычеркнуть все, что было до. Может, и на Джонни хватит сотни лет. Может быть, даже меньше. В конце концов, у Драка не будет его портрета. — Ты проживёшь еще семьдесят лет, Джонни, в лучшем из исходов, — холодно произнёс он, опустив глаза, и невзначай спрятал руки в плаще. — Это ничтожно мало. Драк хмуро взглянул на Джонни и удивился тому, что увидел. Джонни было совершенно неинтересно. — Это получается… Девяносто семь где-то? — он нарочито пересчитал пальцы. — Прости, папаша, но по-моему ты меня переоцениваешь. Моя бабуля умерла в шестьдесят три, а она была крепким орешком! — Она была так юна? — испуганно стушевался Драк, и Джонни рассмеялся. — Люди, Драк. Мы вообще редко умираем от старости. Самой старой женщине было сто двадцать два, и она пережила всех своих детей и внуков. К концу жизни она практически не видела и не слышала, а теперь Мэвис старше нее на два года. Драк открыл рот и взглянул на Джонни. Все еще спокойная улыбка. Он забыл, как часто люди умирают. — Как она умерла? — тихонечко спросил он, словно боясь этих слов. — Кто? Жанна? — легкомысленно отозвался Джонни. — Твоя бабушка. — А… — его плечи лишь коротко опустились вниз, но больше ничего не изменилось. Драк никогда не мог разгадать его ход мысли. — Ну, все довольно банально, в общем-то. Человеческая штука, типа комаров и пота. Болезнь мозга. Она просто однажды упала со стула, и все. Не худший из путей, — Джонни лишь задумчиво потер шею, напряжённо провёл пальцами по вихрящемуся загривку. Он прозвучал так, словно бы рассказывал еще одну простенькую историю, одну из сотен похожих. Обыкновенный рутинный случай. Очередная байка о кореше не-из-Гаваны. Драк был бы проклят, если бы поверил, что ему все равно. Люди странные, подумал он. Они могли нести на себе множество трагедий, но лишь так долго, как длилась их собственная жизнь. Ничтожно мало. — Дениска и Мевис будут очень скучать по тебе,

«когда ты умрёшь.»

Драк никогда не смог бы произнести это вслух. — Круто, — говорит Джонни. Он выглядит умиротворенным. — И это все, что ты можешь сказать? — возмущение грызёт глотку. Глушит тупую боль. Джонни так часто падает. Пластинка заедает. Щелкает снова и снова, иголка трещит песню, которая уже кончилась. Джонни возвращается к комоду и ставит иголку снова. Рупор, треск. Он улыбается, склонив голову. — Я просто никогда не думал, что кто-то реально будет по мне скучать. Это круто. То тоскливое коротко колет сердце. Ворочается во внутренностях, будто никак не может уснуть. — Почему? Прям вообще никогда? Прям никто? — говор выходит кошмарный. Это что-то, что мог бы сказать Джонни. — А твоя мать? Сестра? Джонни слегка оборачивается, ухмылка искревленно ползёт наискóсь. Никто не смотрел на Драка так снисходительно. — Не-а, — Джонни мотнул головой и полностью развернулся. — Ну, может быть, мои братья. Но, в остальном, у меня всегда были только я и рюкзак, — он прикрывает рот тыльной стороной ладони и шепчет, слегка наклоняясь вперед. — Хотя не думаю, что он будет по мне скучать, — он отталкивается от дерева и с закрытыми глазами расслабленно кружится наугад. — Я просто прихожу и ухожу. — Но в этот раз ты остался, — выдохнул Драк, наблюдая за тем, как Джонни танцует. Едва ли это похоже на танец. В горле пересыхает. — Вот, что бывает, — отвечает Джонни, плавно присаживаясь реверансе. Лишь на короткий миг он открывает глаза, и Драк ловит его пристальный взгляд. — Когда милые вампиры кладут на меня глаз. Джонни смешливо жмурится и мгновение спустя вновь бестолково кружится по комнате, блаженно раскинув руки. Ему не нужны глаза, чтобы танцевать. Ему вообще ничего не нужно. Он рисует неровный круг среди узких стен, едва не задевает антикварную рухлядь. Книжные полки, драгоценные вазы, пыльные шкатулки на дурацких подставках — всё это мусор, думает Драк. Мусор, если Джонни захочет, чтобы здесь был танцпол. Танец путанный и небрежный, но Джонни двигается так, словно слышал эту песню уже сотни раз. Словно много лет любит ее без памяти. Он тепло улыбается темноте под своими веками. Так, будто находится где-то еще. Может быть, где-то, где немного теплее. Где руки не дрожат. Где рюкзаки не пылятся на полках, где билеты не бывают просрочены, где бабушки не умирают в шестьдесят три, а мамы скучают по сыновьям. Где от Лихтенштейна до Монблана рукой подать, а впереди ещё куча времени. Там, где его не заботят мелочи вроде этих. И уж точно ни Дэнис, ни Мэвис, ни отель, ни Драк, ни рюкзак, ни Париж, который его не дождался. Наверно, ничто из этого. Он впервые за долгое время кажется точно таким же, каким Драк его встретил. Чудным глупым парнем в большой футболке. Безгранично счастливым. Драк много веков не чувствовал, как его лихорадит. Он неуверенно шагает вперед. Джонни врезается в него, изумленно распахивает глаза, улыбается так ярко, как не могла светить ни одна звезда, и без разбора хватает его ладони. Утягивает за собой. Все вокруг смазывается, Драк спотыкается о собственные ноги раз или два, но это абсолютно не имеет значения, когда он танцует этот смешной детский танец без замысла. Он безобразно неуклюжий, в своем танце неопрятен и некрасив, но Джонни держит его за руки, тащит и дёргает, смеётся во весь голос, и его щеки горят, и мир кружится. Мир, без остатка принадлежащий Джонни. И Джонни наступает на его туфли, бьёт его вазы, рушит его жизнь, выворачивает его наизнанку, и это самое чудесное ощущение на свете, потому что они танцуют. Джонни может делать все, что захочет, если это значит, что он будет выглядеть таким счастливым, если это значит, что Драк может с ним смеяться, если они вот так цепляются за руки. Джонни можно абсолютно все. И Джонни танцует. Где ты был в расцвет джаза, Джонни? Возможно, Драк полжизни прождал автобус из Варны. Сердце Джонни шумно стучит под лёгкими, его кровь горячо бьётся в теле полном костей, он весь обернут в кожу, пыхтит и дышит, сипло посвистывает, пока хохочет, запрокинув голову, живой и тёплый. Живой. Драк кружит Джонни, держа его за руку, и он хихикает, когда спотыкается, но так и не падает. Джонни приоткрывает глаза, открыто заглядывает в лицо и вдруг непоправимо меняется. Беспокойно каменеет на месте. — Драк, — шёпотом зовёт он. — Что? — глухо переспрашивает Драк. — У тебя лицо грустное. Джонни аккуратно вытягивает ладони из пальцев Драка и смотрит с какой-то затаенной тоской. Драк провожает его движение взглядом, всего секунду смотрит в свои пустые ладони. А затем опускает руки. — Джонни, не умирай, пожалуйста, — тихо просит он. Он рассеянно смотрит в пол. — Прости, ничего не могу обещать, — Джонни слабо усмехается в ответ. — У меня ужасная наследственность, да и с моим образом жизни… — Каким таким образом жизни? — сварливо морщится Драк. — Ну, во-первых, я веган… — Все, хватит, — ворчливо цикает он, недовольно всплеснув руками. — Я просто констатирую факты! Я умру в любом случае, я ничего не могу с этим поделать. Это просто человеческая фишка, — фыркает Джонни. — Вы вот по стенам ходите, а мы умираем. Каждому свое. Драк ошарашенно выпрямляется и напряжённо хмурится. — Эй, Мистер! Будьте добры наклониться, когда я с вами разговариваю. — Помолчи, Джонни! — грубо гаркает Драк, и Джонни обиженно замолкает. Драк размышляет еще несколько секунд, прежде чем опасливо спросить. — Не подумай лишнего, но чисто гипотетически, каким монстром ты хотел бы быть? — Никаким, — быстро отрезает Джонни, уязвленно сложив руки на груди. — Мне и так нормально. — Может, оборотень? — Не надоест отплевываться от шерсти? — Джонни скептически приподнимает бровь. На его лице цветёт раздражение. — И то верно. Мумия? — Мне кажется, этот поезд уже ушёл. Типа, веков пятнадцать назад. — Я думаю Нюся может сделать из тебя настоящего Штейна, но для этого ей придётся тебя убить, — Драк смотрит, как лицо Джонни кислеет еще сильнее и разочаровано мотает головой. — Нет, конечно нет. Исключено. — Что насчёт вампира? — небрежно бросает Джонни, нарочито разглядывая свои ногти. Он поднимает глаза и щурится. — Или моя человеческая кровь слишком грязная? Драк напряженно поджимает губы, хмурость подавить не выходит. — Это дикость, — от слов на языке перекатывается неприятная горечь. Драк молчит какое-то время, не глядя Джонни в глаза. — Вампиры не обращают людей уже сотни лет. — Поэтому вас всего четверо? — ядовито фыркает Джонни. — Да, наверно поэтому, — рассеянно кивает Драк. Джонни перестает хмурится и вдруг в миг теряет весь пыл. — Я думал, вы вообще не умеете, — задумчиво произносит он минутой позже и от собственных слов расстерянно вздрагивает. — Ну, обращать! — он неловко тушуется и начинает тараторить. — Я имею ввиду, странно, что вы рождаетесь, как люди, если умеете размножаться иначе и… — Моя мать была человеком. Джонни ошарашенно распахнул глаза и взглянул на Драка. — Да ну? Драк устало вздохнул. — Ну, во всяком случае, родилась им. — И что было дальше? — спросил Джонни, не отрывая глаз. — Мой отец похитил её у любимого, заставил выйти за себя под гипнозом, а затем обратил, — Драк поймал взгляд полный отвращения и испуга и хмуро добавил: — В те времена это было нормально. Джонни скривился, но проглотил омерзение. — А потом что было? — Через несколько месяцев после моего рождения она вышла на солнце и сгорела заживо, — Драк ссутулился и еще раз добавил: — Это тоже было нормально. — Зачем она это сделала? — Джонни выглядел абсолютно потерянным и сбитым с толку. — Чтобы умереть. Ей был отвратителен мой отец и то, во что он ее превратил. Драк был спокоен. Спустя столько веков эта история его совершенно не трогала. Тем не менее, прежде он никому ее не рассказывал. Джонни казался опустошенным. Он молчал. — Вы поэтому людей не обращаете? — тихо спросил после долгой паузы. — Возможно, может быть. В том числе. Джонни хмыкнул. — Похоже, люди и вечность несовместимы, — как-то нервно усмехнулся он. — Нет, — медленно покачал головой Драк. В душе поселилось тоскливое тепло. Может, в этом все дело. — Мне кажется, вы просто неспособны быть несчастны так долго. Джонни беззвучно рассмеялся и бессмысленно застыл. Проблеск улыбки на его губах потонул в полумраке. — Думаешь, я несчастен? — еле слышно спросил он. — Я не могу знать. — Это все неправда, я знаю о чем ты думаешь, — улыбка звучала в его голосе, ее никогда не могла заглушить ни музыка, ни тишина. — Это может быть и не то, чего я хотел, но так бывает, — говорил Джонни, глядя перед собой. — Я отдал меньше, чем получил. Думаешь, я несчастен? — Нет, не думаю, — отвечает Драк и впервые в жизни так непростительно врёт. Целый мир в обмен на груду камней. Это не сделка. Джонни усмехается и легко подцепляет воротник кофты. — Ну так давай, — произносит он склонив голову на бок. Драк смотрит на него сверху вниз и видит в нем незнакомца. Измученного человека, по имени Джонни. И кивает. Он наклоняется вперед, когда Джонни дёргается. — Погоди, у тебя же нет тяги к живой плоти? — Драк смотрит с непониманием, и Джонни заговорчеки поясняет: — Жажды крови. — Я в жизни людей не кусал. — А хотелось? Драк раздражённо морщится. И немного улыбается против воли. — Да даже кокосовое молоко полезнее вашей крови, — смешливо фыркает он. Смех Джонни приятно касается слуха. Может быть, и хотелось. Но только однажды. — Вампиры-веганы, разве это не тупо? — весело спрашивает Джонни, и его глаза снова начинают искрить озорством. — Люди-веганы еще тупее. Джонни смеётся и ничего не отвечает. Он улыбается и запрокидывает голову. Драк смотрит и медлит. Тело Джонни начинает нервно подрагивать под ладонями, когда он берет его за плечи, но на лице у него ни капли сомнения. Это не решимость, понимает Драк. Это смирение. И когда он наклоняется ближе, он думает, что, возможно, это самое величайшее проявление эгоизма, которое когда-либо видел этот мир. Он открывает рот, но не может сдвинуться с места. Драк открывает глаза и вдруг видит перед собой Джонни. Стареющего юношу на пороге вечности, и вдруг сам кажется себе обманщиком. Стариком, заигравшимся в мальчишку. Хотя в действительности он уже не помнил, был ли когда-то юн вообще, и было ли это время хоть немного счастливым. Он видел Джонни, которого так сильно хотел запереть. И сам стал себе противен.

***

Джонни очнулся утром, стоя посреди комнаты. Сквозь незашторенное окно пробивался яркий солнечный свет. Джонни вздрогнул и, спотыкаясь, помчался к зеркалу. Он оттянул ворот кофты и осмотрел свою шею, но все осталось как прежде. Он осторожно подошёл к солнечному пятну у окна и медленно протянул ладонь к лучу света. Солнце приятно грело. Пальцы не обожгло. Он очарованно взглянул на свою руку в жёлтом дневном сиянии и улыбнулся. Он медленно гнил и разваливался на части, его жизнь трещала по швам, отель валился под собственным весом, Мэвис его не любила, Драк бросил его, потому что он был ему противен, — а он стоял у распахнутого окна и, кажется, впервые в жизни был абсолютно и безгранично счастлив. Лишь тем, что ощущал солнце. Джонни вошёл в лучи света и умиротворенно зажмурился, когда перекинулся через широкий подоконник. Он высунулся из окна так далеко, как только мог, в точности так и не решив, собирается ли он выпасть, и ощутил, как холодный ветер мягко треплет волосы. Он тихо рассмеялся себе под нос. Впереди еще куча времени, про себя думал Джонни. Жить в любом случае оставалось недолго.