Если ты будешь со мною жить

      В комнате безумно холодно. Осень не жалеет людей, позволяет сразу же окунуться в сырость и слякоть. Дождь идет который день, а вместе с ним и падает температура на улице. Октябрь в этом году не особо солнечный, даже слишком серый, темный, полностью отображающий туманность мыслей и их грузность. Шторы расслабленно колышутся от ветра, мокнут от залетающих капель дождя, росчерками кривыми оставляют свою подпись на полу лужей.       Кэйа болеет: вечно открытые окна, расстёгнутые рубашки и куртки сделали свое дело. Он стоит у раскрытого окна и вдыхает сырой, уже отдающий ночной едва морозной свежестью воздух. Кэйа вдыхает терпкий, горький сигаретный дым с наслаждением, заглушая приторную сладость от принесенных Дилюком очередных лекарств, которые едва ли помогут ему в таком состоянии. Но он пьет их, чтобы не разочаровывать, чтобы показать хоть какую-то любовь к себе, хоть что-то оставшееся человеческое в этом поломанном теле.       Кашель глушится в грохоте грома, но отдается болью в груди, разрывающей, давящей оставшийся червячок сомнения. И Кэйа не знает, чего больше в этом кашле: сигаретного дыма или застрявшей болезни. Он не слышит раскрывающейся двери, не слышит шагов за своей спиной, дергается от горячих ладоней на своей спине.       — Зачем? — голос Дилюка безжизненный, глухой.       Он точно злился, точно сейчас в голове ругал Кэйю за наплевательское отношение к себе, но молчал. Чтобы не разрушить то, что собирал несколькими месяцами, что еще держалось за мир.       — Привет. — хрип еще хуже, чем в обычные дни: сказывалась болезнь, захватывающая легкие тонкими корнями.       Дилюк выдыхает рвано, тянет холодного Кэйю обратно в теплую часть квартиры, не выпускает из руки его темную с бликами от света в каплях дождя ладонь. Они идут на кухню, где работает одна лампочка из четырех возможных, и та мигает неторопливо, создавая не очень-то приятную обстановку. Дилюк вновь хмурится, делает пометку в мыслях напомнить Кэйе заменить все четыре. Он заглядывает в ожидаемо пустой холодильник со стоящим в нем вином, виски и чем-то неопознанным. То ли бывший когда-то сыр, то ли просто засохшая масса каши.       — Будешь? — хозяин квартиры чуть улыбается, доставая бокалы с полки и припасенную коробку еще не вскрытого сока. Кажется, на нем еще даже срок годности не закончился.       — Хорошо. — Дилюк кивает, не садится за стол, поправляет спавший с плеч плед и выдыхает сокрушенно, когда видит наливающего себе вино Кэйю. — Ты не меняешься.       Глаза Дилюка — шиповник; его голос, движения, манера поведения — острые шипы, а листьями отдает мягкость к родным. Кэйа давится смешком, понимая, что сравнил его с кустарником того, что активно впихивает ему Дилюк под видом лекарства. Варенье из шиповника? Листья в чае? О, да… Он давал ему все, что мог посчитать полезным.       — Переезжай.       Иногда Кэйа говорил это в пустоту, иногда в глаза бармена, когда вновь закрывал в груди дымом и терпкой, чуть солоноватой, металлической от крови на разбитой губе выпивкой, но никогда в лицо Дилюка, стараясь обходить его выражение, его предвзятость и грубость, колкость. Кэйа шептал это в сторону, смотря на завядающий такой же, как и он сам, кактус, почему-то держащийся за этот мир и раз в год дарящий ему один цветок. Были ли это подарки от какого-то участия в его жизни Дилюка, поливающего бедное растение, не дающего завянуть ему окончательно? Возможно.       — Не могу.       Дилюк говорит это прямо, смотря в ускользающий взгляд глаз, один из которых был бледнее, с покорёженной кожей от неудачной разборки в недалеком прошлом. И Кэйа всякий раз хмыкает, затягиваясь, вдыхая горечь и выдыхая дым с облегчением: будто бы выпускал собственные переживания, будто бы пережевывал внутри себя его, выплескивая понимание и принятие в виде причудливых узоров, неторопливо ложащихся на поверхность стены, растекающихся по ней туманностями. А стена такая же серая, побитая. Может стоит сделать ремонт?       — Я брошу курить.       Тянет Кэйа с какой-то отчаянностью. Прослеживает последние дымчатые узоры в мигающем свете его кухни. И вновь переключается на пламенные глаза Дилюка. Когда-то давно он так же кривил свое обаятельное лицо, так же хмурил резко очерченные густые брови, так же на лбу проступала морщинка, закрываемая длинноватой для этого серьезного человека алой челкой, так же сжимал зубы. Когда-то давно, когда он впервые попробовал покурить где-то за школой. Даже не помнит с кем. Кэйа хмыкает, вновь затягиваясь, помня ответ. Он не сможет, не тогда, когда это стало привычкой жить.       Дилюк допивает сок, смотрит на осунувшееся лицо Кэйи и забирает недопитый бокал вина.       — Попробую бросить пить? — торговаться не выходит, оба это понимают.       Мужчина чуть усмехается, замечая что-то похоже на полуулыбку, моет такой же ледяной, как и комната Кэйи, водой бокалы.       «Дилюку не подходит холодный, — проносится в мыслях медленно, неприхотливо, пока пальцы уже обжигает догоревшая сигарета. — Дилюк теплый».       Кэйа хмурится, замечая боль на костяшках, бросает горечь собственной жизни в исписанную какими-то древними письменами пепельницу и возмущенно стонет, видя перед собой лекарство. Дилюк вновь усмехается, всовывает в рот ложку сиропа и дает стакан с водой. Во рту в этот раз горечь от круглых белых таблеток. Такая противная, что хочется выплюнуть, но Кэйа глотает, благодарно смотря в глаза человеку: сладость его давно достала.

***

      Кэйа здоров. По крайней мере он выглядит таковым. Но все еще задыхается от кашля, когда легкие просят успокоиться, перестать наконец вдыхать этот губительный горький никотин. Кэйа здоров, когда заходит в смену Дилюка в бар и садится рядом, общается на протяжении всего вечера, на протяжении всей ночи, немного разбавляя тяжелые смены своим хриплым, каркающим смехом. Дилюк хмурится от него, чуть кривится, но ни разу не замечает в руке Кэйи сигареты. Он видит его нервность, небольшую панику в глазах, когда тот обрывается на рассказе о заснувшей Джинн, о малышке Кли, ощущает эту пустоту в пальцах, и заменяет ее на трубочку, выдавая коктейль бесплатно.       Вокруг обоих толпа людей. Вокруг обоих кипит совершенно разная жизнь. И оба видят эти различия всегда, болезненно где-то внутри противясь такому проявлению. Кэйа смеется, когда его крепких рук касаются девичьи пальцы, когда на плечо падает голова, как бы давая понять намерения. Но дальше легкого флирта не идет. Дилюк хмурится, ощущая навязанную живость парня, ощущая игру всего окружения, но ловит себя на мысли, что сам он такой же, только вместо красивых и вызывающих открытых тел и улыбок толстые маски, корки лицемерия и жестокость в глазах по отношению к собеседникам. И Дилюк видит эту поломанную «крепкую» правду их жизни.       Кэйа здоров, когда вновь находится в одних штанах в комнате с раскрытым окном. Медленно задувается первый снег, первый в этом году, выпавший очень рано, в конце октября. Дилюк укрывает его своей курткой, слыша завывания ветра сразу с порога. Он не любит зиму.       «Дилюку идет тепло. Дилюк — это лето». — шепчет сознание в подмороженном состоянии.       На плечах вновь плед, сменивший теплую куртку, такую простую для этого серьезного богатого человека, в горле горячий чай с лимоном и чем-то приторно-сладким. Мёд? Кэйа кривится, но ему тут же дают горький, качественный шоколад, хоть немного заглушающий это нечто лечебное.

***

      Кэйа срывается, вновь втягивает приятную смесь, вновь наполняется жизнью, когда сидит в начале ноября на лестничной клетке. Он весь пропах дымом, он весь вновь поломанный. Но почему-то наоборот это вселяет надежду, почему-то Кэйа рад этому. Может быть, вновь появилась причина?

***

      Дилюк рядом. Кэйа вновь сидит у него в баре, но в этот раз с сигаретой в руках. Причина нашлась быстро.       — Переезжай.       Оба знали, что последует за этим словом, оба молчали, смотря друг другу в глаза. Кэйа впервые смотрит в шиповник, такой надоедающий, лечебный, теплый, отдающий противной кислой сладостью. Дилюк смотрит в эти живые грозовые глаза и тянется рукой к щеке, гладит, кривясь едва заметно от запаха. Кэйа замечает.

***

      Кэйа любит зиму, ее пушистость и колкость, ее холод и ожоги на теле. Зима шепчет, что он жив, дарит ему эту веру в себя, это чувство целостности. Дилюк ненавидит зиму, кутает Кэйю в пледы, когда в редкие вечера он заглядывает к нему.       Оба осознают, что это уже зависимость. Когда Дилюк согревает его обожженное холодом тело, когда терпеливо вдыхает горячий воздух в ладони, держащие тонкие пальцы с узловатыми костяшками. Это зависимость, и Дилюк не вывезет этого, если останется на совсем с Кэйей. Не сможет справиться с тяжелым состоянием.       Кэйа держится за эти короткие встречи, не вдыхает горечь дыма в моменты возможного прихода Дилюка, тянется за подаренной пачкой соленной соломки, грызет печенье с каким-то злорадством, ощущая на языке и в горле не приятную горечь, а выедающую слизистые соль.       Для него сон — согласие Дилюка. Для него это слишком много — попытаться забрать его всего себе. Касания мягкие, теплые, обжигающие — привычка, зависимость. И он отдает себя ей, втаптывая в горький запах, зная, что все попытки измениться не приведут ни к чему.       Дилюк не переезжает, не появляется чаще. Все так же спонтанно, все также неправильно, резко. Дилюк вытаскивает Кэйю и подает уже просто горький крепкий чай. Для одного — это безумная пытка, для другого — наслаждение. Но разобраться в своих эмоциях, определить, где чье восприятие, не получается: все смешивается, теряется.

***

      — Ты хороший друг, — хрипит Кэйа и жмурится от солнечных лучей, таких теплых, ласковых, как касания Дилюка, как его взгляд рыжих шиповниковых глаз.       Руки на его теле дергаются, чуть сильнее сжимают тело, одаривая минутной слабостью, сладостью. Плеча касается подбородок, щекочет ухо алая прядь. Там на пустой еще улице мягким ковром лежит снег. Там из-за облаков выглядывает редкое зимнее солнце и слепит глаза. Возле раскрытого окна укрытый пледом Кэйа. Возле раскрытого окна держит в своих объятиях это покореженное чудо Дилюк. В голове обоих пустота. В голове обоих рой тягучих мыслей. Слышится резкий выдох. И уловимое жжение на кончиках пальцев давит сильнее задержанного дыхания:       — Я перееду.