Анатомия отчаяния

      Как только Уилсон относительно убедился, что Венди спит, Абигейл спокойно парит возле палатки, а костёр без дополнительного топлива будет весело потрескивать до рассвета, учёный прокрался к восточной стороне лагеря и приготовился к решающей битве со своим противником — рвотным рефлексом.       Ему потребовалось всего мгновение, чтобы раскопать свой тайник, ранее спрятанный в земле. Уилсон вытащил свёрнутый лист и расправил его, являя содержимое. Внутри оказался небольшой набор инструментов: скальпель, пинцет и грубая пара маленьких ножниц — каждый был отдельно завёрнут в мех. А рядом с ними лежала и главная задача.       Лягушка распласталась на листе брюшком вверх. Запах от неё не улучшился с того времени, как Уилсон зарыл её, а выпученные глаза, казалось, приобрели обвиняющий оттенок. Предположительно, она умерла от естественных причин: учёный и пальцем её не тронул, и не было никаких следов, указывающих на то, что во время грозы прошлой ночью животное ударило молнией.       Уилсон взял в руку скальпель. Учёный глубоко вздохнул, затем, наконец, приставил лезвие к пятнистому слизистому животу. Неважно, сколько трупов он после себя оставил, неважно, сколько отвратительных тварей в порыве сожрал, чтобы выжить: ему ещё предстояло преодолеть своё отвращение к некоторым аспектам естественных наук. Маленькую вечность назад, впервые увидев поперечный срез человеческого мозга, Уилсон с криком бросился в уютный мир зеркал, света и электричества. Но он ведь был учёным. Он соберётся с духом и разгадает тайны, скрытые в кишках этой лягушки, и неважно насколько мала вероятность того, что это поможет отыскать путь домой.       Он на секунду зажмурился и беззвучно извинился. Лягушки представляли собой угрозу и уносили его жизнь гораздо чаще, чем такие маленькие амфибии могли себе позволить справиться с чем-то большим мухи. Разумеется, Уилсон не жалел ни о защите от этих созданий, ни об охоте на них ради пропитания в тяжёлые времена. Но в этот сумеречный миг в конце долгого, мучительного сезона, склонившись над крошечным, неподвижным трупом... Да, что-то похожее на жалость шевельнулось в нём.       Он мог это сделать. Ради Венди и Абигейл. И ради науки.       Упругая плоть поддалась лезвию с удивительной лёгкостью. Уилсон сморщил нос, готовый к газам, которые должны были выйти из трупа, однако запах гнили и тухлых яиц всё же застал его в расплох. Была ли у этих существ вместо крови сера? Маловероятно, учитывая, сколько раз он ел их лапки без какого-либо дальнейшего негативного эффекта. И всё же зловоние было неописуемо...       Ну что ж. Уилсон закончил делать начальные надрезы, затем открыл худший в мире подарок на день рождения (кстати говоря, это ведь и вправду мог быть его день рождения — учёный потерял счёт дням много лет назад) и бросил первый взгляд, чтобы как следует рассмотреть внутренности лягушки. Уилсона охватило, внезапное спокойствие. Да, это действительно было ничто по сравнению с теми ужасами, с которыми он теперь сталкивался ежедневно. Когда учёный вернётся домой, то с полной уверенностью сможет расширить своё увлечение миром до биологии. Теперь бы только разобраться в том, что он видит...       Уилсон старательно принялся идентифицировать органы. Внутри были лёгкие, прозрачные и пронизанные похожими на корневище венами. А этот желчный зелёный мешочек, несомненно, являлся желудком. Сердце существа больше походило на дрожащий чёрный камешек. Несмотря на то, что Уилсон с абсолютной уверенностью мог сказать, что существо мертво, сердце, казалось, всё ещё ровно билось. Учёный отвёл от него взгляд.       Но затем... Уилсон нахмурился и сменил скальпель на пинцет, который с таким трудом изготовил из пары особенно крепких веток. Между желудком лягушки и полупрозрачным малиновым органом, который, должно быть, служил печенью, присутствовало что-то, чего учёный не узнавал. Оно было небольшим, размером примерно с самый маленький ноготок Венди, и на фоне красновато-чёрных лягушачьих кишок сияло, словно жемчужина.       Уилсон осторожно пощупал перламутровый комочек, не зная, что с ним делать. Это мочевой пузырь? Но нет, вот же он, маленький розоватый шарик, прямо сверху. Обладали ли амфибии дополнительными частями тела, которые учёный забыл выучить? Более чем возможно, предположил он, и снова ощутил желание пнуть что-либо из-за отсутствия доступа к своим домашним книгам.       — Уилсон?       Венди абсолютно неслышно прокралась за спину учёного и теперь стояла, с одной стороны освещённая пламенем кострища, а с другой слабым мерцанием Абигейл. Её затуманенные глаза блестели нездоровым оттенком, что напомнило Уилсону бледность трупов.       Пинцет выскользнул из пальцев Уилсона, когда учёный поспешил встать между Венди и препарированной лягушкой. В этот момент он, наконец, признался себе в том, что подсознательно знал всё это время: он держал свои эксперименты от Венди в секрете не только чтобы защитить её от любых потенциальных ужасов, что могли раскрыться, но и потому, что учёного нервировала одержимость девочки всем мёртвым и умирающим.       — Венди! Не спится?       После нескольких секунд тщетного танца слева направо в попытке заглянуть за спину учёного, Венди наклонила голову.       — Зачем ты режешь лягушек?       Уилсон тяжело вздохнул и поднял пинцет. Возможно, было неправильно пытаться скрывать это от девочки. В любом случае, лучшее, что он мог сейчас сделать — это объяснить ситуацию, чтобы развеять любую мистику, что могла возникнуть.       — Я провожу научное исследование.       — Исследование?       Уилсон выдернул из пинцета несколько забившихся в него травинок, затем указал на костёр.       — Давай обсудим это там.       Они расположились вокруг огня на своих обычных местах, а на периферии света молчаливо несла вахту Абигейл. Уилсон поднёс пинцет к огню, пытаясь продезинфицировать его, и затем, наконец, определился с тем, что хотел сказать.       — Видишь ли, Венди, я верю, что чем больше тайн этого места мы раскроем, тем больше у нас шансов найти отсюда выход.       — И ты подумал, что лягушка проглотила что-то таинственное?       — В некотором роде. Из всех существ Константы лягушки обладают наибольшим внешним сходством со своими собратьями с Земли. Моя гипотеза заключается в том, что любые очевидные различия между их внутренними строениями могут стать для нас жизненно важным ключом к пониманию того, как функционируют живые организмы этого мира.       — И поэтому... ты разрезал её, чтобы сравнить с лягушкой, которую резал в старом доме?       — ...В некотором смысле, да, — Уилсон не мог сказать, что его тревожило больше: тот факт, что у него на самом деле не было того опыта в сравнении, который, естественно, предполагала Венди, или то, что девочка видела адскую дыру, в которой они вместе застряли, как свой новый дом. — Эта затея может оказаться глупой, но нельзя узнать наверняка, не изучив для начала вопрос. Если ничего из этого не выйдет, мы поймём, что изучение лягушек — тупик и сосредоточим своё внимание на чём-нибудь другом.       Венди кивнула. Она продолжала смотреть на учёного, будто ожидая большего.       — У тебя есть интерес к науке, Венди? — Уилсон никогда не представлял себя в роли учителя, к тому же Константа была ужасным местом для учёбы, но может быть, лишь может быть...       — Наверное, — и снова тот затуманенный енотокошачий взгляд, почти что излучающий свой собственный свет. — Лягушка была ещё жива, когда ты её резал?       — ...Нет, Венди. То, что я собирался провести, было вскрытием. Это означает, что организм был уже мёртв.       — Оу.       «Я не должен поощрять такое мышление. Я не должен...»       — Однако существует такая процедура, как вивисекция, когда действительно начинают с живого существа.       — Ого! — Венди понизила голос, произнося слова так благоговейно, как религиозный человек мог шептать молитву. — Получается, если провести вивисекцию, можно увидеть точный момент смерти существа?       — ...Так же, как когда убиваешь кого-то, да.       — Понятно.       — В любом случае, — поспешно продолжил Уилсон. — То, что я пытаюсь открыть, — это законы, управляющие этим миром. Я планирую записать всё, что уже обнаружил, — как только составлю пригодный рецепт чернил. После этого мы сможем обобщить наши знания и продолжить их расширять. Таким образом, в конечном счёте мы узнам всё, что нам нужно знать.       — ...Поэтому нам нужно жить, — Венди уставилась на нахмурившегося Уилсона. — Чтобы книги, когда мы их напишем, не пропали.       — Ах, да. Верно, — Уилсону хотелось бы, чтобы Венди не расстраивалась. Судя по большинству её действий, девочка, казалось, стремилась выжить: её навыки сбора ресурсов, изготовления инструментов и определения съедобного беспрерывно производили на учёного впечатление. Но за Венди всегда тянулась тень смерти — и нет, он имел ввиду не Абигейл, которая непреклонно защищала свою выживающую сестру. — В худшем случае мы начнём всё сначала, но было бы к лучшему, если...       Слова застряли у учёного в горле. Глаза Венди и Абигейл округлились и стали похожими на блюдца. Обе вдруг нервно задрожали.       — Что такое? — как только слова слетели с его губ, Уилсон понял, что ошеломлённые взгляды устремлены ему за спину, и, не дожидаясь ответа, развернулся.       Впереди ночь словно внезапно разорвалась на части, явив внутри ран мира чистый свет. Лишь поморгав, учёный понял, что на самом деле видит: из кишок лягушки извергалось пенящееся облако густого тумана, отдалённо напоминающее Абигейл, но менее отчётливое и намного, намного больше.       Уилсон смотрел на облако, и оно с каждой секундой росло, а затем внезапно замерло. К поверхности тумана потянулись переплетённые красные вены, сопровождаемые тонкими завитками, похожими на растрёпанные белые волосы...       Уилсон метнул взгляд в сторону. Покидая лагерь, учёный всегда носил с собой какое-нибудь оружие — обычно копьё или, по крайней мере, топор — но когда он оставался... Оба копья, его и Венди, стояли прислонёнными к западной стене, то есть были далеко, далеко вне досягаемости. На самом деле рядом вообще не было ничего, даже отдалённо напоминающего оружия, кроме...       Сжав пинцет до вмятин на коже, Уилсон встал прямо между Венди и монстром. Зная, что девочке хватит ума не рвануть в ночь без источника света, учёный рявкнул лишь одно слово:       — Беги!       Он ожидал секундного колебания и быстро удаляющийся топот ног. И, возможно, именно это он бы и услышал, если бы прямо перед его глазами с оглушительным хрустом не разверзлась гигантская пасть. Учёный почувствовал, как звуковая волна пронзила его, но больше ничего не уловил, кроме внезапного звона в ушах.       В следующее мгновение он понял, что ослеп.       Уилсон сжал пинцет, отчаянно пытаясь разобраться в том, что происходит вокруг него. Все его чувства словно сошли с ума: зрение просто исчезло, и как бы это ни было страшно, намного хуже были колокола, что гремели в ушах всё громче и громче, и он уже не был уверен, есть ли под ногами земля, и где Венди, и что он вообще может сделать...       Внезапная жгучая боль во лбу была почти желанной: она помогла Уилсону переориентироваться. Он инстинктивно рванулся, сжимая пинцет и вонзая его в направлении раны. Учёный не задел ничего, кроме воздуха. Уилсон часто заморгал, по-прежнему ничего не видя, затем приготовился к новому удару; его мысли кружились, пока учёный пытался придумать способ избавиться от звона в ушах.       Что-то холодное пронзило его. Уилсон отлетел, сбитый внезапной волной силы. Он ударился головой обо что-то твёрдое, и тьма, которая уже лишила его зрения, поглотила и разум.

***

      Уилсон не был уверен, сколько времени прошло, но постепенно он начал смутно ощущать свои конечности. Сквозь звон колоколов слышалось потрескивание огня, и до макушки учёного дошло тепло пламени. Лучше всего стало то, что Уилсон вновь мог видеть, хотя и сквозь красную дымку.       — Венди! — он оторвался от земли, в глазах сразу же потемнело, а конечности отказались слушаться. Учёный отчаянно заморгал. — Венди! Где ты...       Он увидел её. Девочка, почти согнувшись пополам, скорчилась на самом краю света. На краткий, ужасный миг Уилсон подумал, что она ранена. Затем девочка встала, и стало понято, что она сжимает не живот, а увядший цветок.       — Венди! — Уилсон с трудом поднялся на ноги и покачнулся. Его тело, казалось, весило в два раза больше, но учёный сталкивался и с худшим. — Ты ранена?       — Нет, — и, если не считать пятен сажи на её руках и коленях, девочка действительно казалось невредимой. Венди медленно моргнула, глядя на Уилсона. — Ранен ты.       — Я... — только после того, как девочка сказала это, учёный почувствовал, как что-то влажное стекает по переносице. Проведя ладонью по лицу, Уилсон обнаружил на лбу рану, тянущуюся от уха до уха. Учёный поднёс руку обратно к огню и увидел, что она густо перепачкана красным.       — Ты умрёшь? — Венди говорила не как испуганный ребёнок, а скорее как человек, изучающий ситуацию почти с академическим интересом.       — Нет, Венди. Я в порядке, — хотя кровотечение было обильным, сама рана была достаточно неглубокой. Учёный потряс рукой, разбрызгивая на освещённую огнём землю похожие на тлеющие угольки капельки крови. — Что произошло?       — Я не уверена, — Венди уставилась на то место, где когда-то лежала лягушка, а теперь виднелось лишь тёмное пятно.— Я думаю, оно напало на тебя, потому что ты вёл себя так, словно тебе было больно. Потом Абигейл влетела в него и... — девочка подняла руки, изображая взрыв, одновременно привлекая внимание Уилсона к призрачному цветку в её руке.       Уилсону не нужна была набросанная схема, чтобы понять, что произошло.       — И на этом всё?       Венди кивнула.       — На мгновение всё стало белым. Когда я вновь смогла видеть, и оно, и Абигейл исчезли, а ты лежал рядом с огнём.       Уилсон огляделся. Вокруг лагеря на ветру кружились несколько обрывков чего-то похожего на тонкую, как паутинка, бумагу. Учёный знал, что это были остатки призрака, и не Абигейл, которая покинула бренный мир, чтобы вернуться позже. Несмотря на это, Уилсон не мог избавиться от ощущения, что смотрит на фрагменты её трупа.       Он попытался улыбнуться. Скорее всего получилась какая-то гримаса.       — Мы должны будем поблагодарить её должным образом, когда она вернётся. Можешь пойти поспать. Я всё здесь приберу.       Наконец Венди кивнула и, спотыкаясь, побрела обратно к палатке, баюкая в руках цветок. Пройдёт время, прежде чем знакомая фигура Абигейл снова будет следовать за каждым её шагом.       Как только девочка скрылась из виду, Уилсон подбросил топлива в огонь и изучил повреждения на висках, глядя на своё отражение в бритве. Зрелище было настолько ошеломляющим, что учёный чуть не выронил лезвие. Как Венди могла говорить с ним так просто, когда половину его лица покрывала запёкшаяся кровь?       «Вот тебе ответ, — сообщила ему чуть менее уставшая его часть. — В этом вся Венди».       Уилсон продолжал оттирать лоб, пока его рука не стала просто мокрой и липкой, а не вымазанной капающей на землю кровью. Теперь к делу. Сначала нужно быстро пробежаться по периметру, чтобы убедиться, что никаких угроз больше не намечается. Затем промыть рану: взять мёд для дезинфекции пореза и бинт, чтобы его перевязать, поскольку личный опыт подсказывал учёному, что сепсис — удовольствие не из приятных, и с гангреной наслаждения тоже мало. И после этого, наконец, — уборка, а потом, может быть, может быть, может быть, час беспокойного сна.       Уилсон оставил бритву у огня и взял копьё. Учёный почти обошёл весь лагерь, когда последние силы покинули его мышцы. Измученный, он, пошатываясь, вернулся к костру и устремил взгляд на пляшущие языки пламени.       У Уилсона не было никаких причин так себя чувствовать. Внезапная пустота в желудке была лишь иллюзией: учёный поел всего несколько часов назад. И не то чтобы в последнее время он не высыпался, чтобы этим можно было объяснить внезапную усталость. Была слабая вероятность, что его внезапное недомогание являлось результатом какого-то неизвестного токсина или ещё не замеченной травмы, но, следуя Бритве Оккама, Уилсон предположил, что просто устал.       Устал практически от всего.       Он с равнодушным взглядом смотрел на огонь. Обычно обнаружение новой зацепки, какой бы таинственной и потенциально смертельной та ни была, зажгло бы в его душе искру надежды. Уилсон ждал, когда это чувство возникнет, но тщетно. Вместо этого в его груди была лишь тупая тяжесть, в равной степени и тянущая и пустая — внезапная уверенность в том, что дальше будет только хуже.       Учёный нашёл в себе силы намазать мёдом рану и подкинуть в огонь ещё несколько поленьев. После этого всё, что он мог сделать, — это заползти в свою палатку и целиком отдаться тьме.

***

      Уилсон обнаружил, что стоит в саду. Не в саду в Константе — поля с травой и тенистыми кустами с тёмно-зелёной листвой окутывала влажная тьма, прохладная и успокаивающая, а не тотчас пугающая. Учёный безмолвно смотрел на спирали в далеко стоящей кованой железной ограде, такой высокой, что либо Уилсон был ребёнком, либо сад принадлежал великану. Тут сразу со всех сторон раздался гулкий голос, глубокий и раскатистый, и пробрал его до костей.       «Почему ты ни одной простой вещи не можешь сделать правильно?»       Возник порыв ледяного ветра, продувая Уилсона насквозь. Он не помог высушить внезапный пот, покрывший каждый дюйм его кожи.       О. Восхительно. Разве у него уже и так не было достаточно поводов для сожалений?       Он вовсе их не видел, но чувствовал присутствие теней, нависающих над ним, но сохраняющих дистанцию. Они его не тронут. Они давным-давно перестали к нему прикасаться, усвоив, что никакое давление его не исправит, и ещё больше времени прошло с тех пор, как он был кому-то нужен для других целей. И всё равно он дрожал.       «Почему ты не желаешь стараться? Почему не желаешь слушать?»       Уилсон зажмурился и закрыл уши руками, прекрасно понимая, что бессилен перед тем, чтобы держать голоса на расстоянии. Он снова был собой: знакомое прикосновение перчаток к мочкам ушей свидетельствовало об этом. Но всё же голоса продолжали просачиваться внутрь.       «Мы дали тебе всё и так мало просили взамен! И вот как ты нам отплатил?»       «Всё, что мы требовали, это чтобы ты не позорил фамилию семьи!»       Но как? Как он мог это сделать? Он никогда не пил, не играл в азартные игры, и не делал ничего другого, что могло бы вызвать подозрения. Он не сделал ничего, что могло бы вызвать скандал. И всё же скандал был, неясный и почти необъяснимый, но достаточно сильный, чтобы спровоцировать отца на крик, а мать — на ледяные взгляды.       «Беспомощный. Тупой. Неблагодарный. Ленивый. Ленивый. Ленивый».       Он не был ленивым. Он пытался. Он пытался много, много, много лет. Он практиковался в манерах, тащился на мероприятия, заставлял себя приветствовать море лощёных, пугающе уверенных в себе людей, как будто он сам принадлежал к их числу. Он сделал всё, что мог. Но всегда его маска сползала, или он говорил что-то не то, или, возможно, смотрел на кого-то не так. Временами он даже мог видеть это в их глазах: внезапное осознание того, что он на самом деле не один из них. За этим следовали обмен взглядами, перешёптывания, — сдержанное но всегда заметное отдаление, снова и снова, и снова...       «Что я сделал не так? Могли ли они учуять мой страх? Могли ли просто почувствовать, с каким усилием я пытался смотреть им в глаза? Как бы я предпочёл оказаться где-нибудь в другом месте, с книгами и измерительными инструментами и без единой следящей за мной пары глаз? Как я чувствовал, что теряюсь без ощущения перчаток, удерживающих мои руки в целости и сохранности?»       «Почему ты не можешь хоть раз вести себя по-человечески?»       Уилсон открыл глаза. Перед ним всё ещё виднелся силуэт сада, но земля под ногами начала таять, расплываясь в чёрную жижу. В следующее же мгновение учёный стоял посреди пустоты, ослеплённый направленным на себя прожектором.       «Все, все, приходите посмотреть на уродца».       Нет. Уилсон сжал руки в кулаки. На самом деле такого никогда не было. И даже если бы и было, он должен был высоко держать голову. Он всё ещё мог сбежать куда-нибудь подальше от этих насмешливых, полных жалости глаз и вместо всего этого учиться и изучать, и открывать, пока все покачивания головами и произносимые вполголоса пренебрежительные комментарии не обернутся уважением — и то будет перемена столь же чудесная, как превращение свинца в золото.       Он сможет это сделать. Он должен, ведь иначе в чём ещё был смысл его жизни?       Ещё больше теней скопилось у его ног, порождая знакомых хищных тварей, что так часто пытались поглотить его разум. Уилсон моргнул сквозь внезапную кровавую дымку, снова и снова прочищая глаза, чтобы следить за монстрами.       «Да, в чём смысл твоей жизни? — голос принадлежал всем и никому в частности, неся в себе частички всех тех людей, которых он когда-либо встречал, и превращая их в гулкий хор. — Что ты надеешься получить? Что ты когда-либо ценного делал? Ты в самом деле считаешь, что тебя ждёт какое-то другое будущее, кроме быстрого, бесславного конца?»       Уилсон уже обливался кровавым потом. Он вновь вытер его, неясные пятна в воздухе стали чернильно-чёрными и превратились теперь в единого зверя, который всё рос и рос и о, только посмотрите на него, конечно Уилсон стоял между его зубами, дабы оно могло проглотить его в тот же миг, как поднимется и...       В саду росли розы, благоухающие на ночном воздухе. Бесконечная тьма давила Уилсону на плечи, пока учёный пытался не заснуть, решив, что тот факт, что прошло несколько часов с тех пор, как он лёг спать, не помешает ему посмотреть на падающие звёзды, не после того, как он прочитал о них всё и сгорал от любопытства узнать, как они выглядят, не после того, как он воображал, какие чудеса вселенной, должно быть, за ними скрываются...       Пасть захлопнулась.

***

      Уилсон проснулся с таким ощущением, словно он был отбивной котлетой. В какой-то момент ночью он выкатился из спального мешка прямиком лицом в грязь. Учёный выплюнул изо рта сухой лист.       Боль на лбу напомнила Уилсону о ране. Порез не открылся, что было уже хорошо, даже если его и требовалось снова промыть. Ощупав оставшийся рубец, учёный поразился, насколько неровным тот был. Как выглядело то, что нанесло ему рану?       Глядя на свою руку, на знакомую ткань перчатки, покрытую пятнами цвета ржавчины там, где он нечаянно запачкался кровью, Уилсон вновь ощутил поверх истощения усталость.       Ещё один рассвет. Ещё один день в попытке постичь неописуемые ужасы, намеривающиеся опустошить тело и разум. Carpe Diem. Только ему больше хотелось лечь обратно и попытаться слиться с грязью воедино.       — Уилсон? — Венди стояла перед палаткой. Когда Уилсон повернул в её сторону голову, то увидел, что девочка вновь обеими руками сжимает цветок.       Учёный попытался изобразить улыбку.       — Всё в порядке? Я буду через минуту.       — Хорошо. Я начну готовить завтрак, — Венди скрылась из виду.       Уилсон вздохнул и опустился на землю. «Верно. Я больше не выживаю исключительно ради себя».       Это была чистая правда, и хотя в этот момент данная мысль казалось пустой, Уилсон должен был в неё поверить. Он был... возможно, не совсем родителем, учитывая, как мало времени прошло с тех пор, как он нашёл Венди и Абигейл, но, безусловно, своего рода опекуном. Уилсон не мог позволить себе предаться отчаянию и вновь оставить детей на произвол судьбы, несмотря на то, что они, как показала практика, были в выживании пугающие хороши. Другими словами, пора было вставать. Время игнорировать силу гравитации, в независимости от того, насколько упрямо та тянула учёного в этот момент.       «Гравитация... да, вроде. Идентична ли здешняя гравитация гравитации на Земле или просто на неё похожа? Как бы мне получше всё это измерить?»       Уилсон моргнул, осознавая, что шестерёнки в его голове завертелись. Возможно, вяло, особенно по сравнению с обычным охватывающим его приливом возбуждения, когда учёного осеняла новая идея, но всё равно — они заработали. Осмелев от пришедшей мысли, Уилсон выбрался из палатки.       Он и забыл, какой хаос произошёл в лагере прошлой ночью. Как и всегда, до наступления темноты требовалось сделать слишком много. Уилсон на время отогнал эту мысль и отправился помогать Венди готовить завтрак.       Когда салат был готов, и учёный обратил взгляд на поправляющую одежду девочку, бесстрастную, но живую и здоровую, ощущение поглощения чудовищем постепенно уступило аромату роз.       Да, ещё один рассвет. Ещё один день, чтобы столкнуться с невыразимыми ужасами, но чтобы и открыть для себя новые тайны. Ещё один день, когда он сможет выкарабкаться из этой дыры, зовущейся Константой, и чему-нибудь научиться. Ещё один день, чтобы попытаться понять космос. Ещё один день, чтобы убедиться, что у Венди есть впереди будущее, даже если ради этого Уилсону придётся сражаться с целыми двумя вселенными. Ведь, в конце концов, если он не может жить ради себя, он мог бы жить ради неё.