~Родная кровь~

      Мехмед не мог уснуть. И так и эдак ворочался на тахте в бесполезных попытках поймать дремоту и провалиться в сон. Было ощущение, будто что-то мешало, невидимой дымкой висело прямо в воздухе, не позволяя забыться и дать наконец мозгу отдохнуть. А еще, стоило падишаху лечь на правый бок, как он тут же чувствовал себя неловко и неуютно, будто ему в спину кто то настойчиво смотрел, прожигая словно насквозь, заставляя неприятно ёжиться, порой даже задерживать дыхание, прислушиваясь, ловя каждый шорох. Лишь бы только не обмануться в собственных ощущениях…лишь бы не сойти с ума. Мехмед понимал, что никакой опасности нет и он в своем дворце и в своих покоях под надежной охраной, но этот томящий и изматывающий душу страх, он ни сейчас, ни сию минуту — он уже давно с ним, с детства. Перед психически больным отцом, ни единожды в своих горячечных приступах пытавшемся его убить, перед возложенной на него в одиннадцать лет огромной ответственностью сесть на трон османов, перед своей Старшей Валиде, пытавшейся устранить в его лице конкурента. Аллах, а ведь он так ее любил. Свою бабушку, которая одним лишь своим взглядом, полным тепла могла укрыть его, еще маленького мальчика от любой беды. Одним своим словом, она вершила судьбы, распоряжалась жизнями, даровала и забирала. Она была могущественна и сильна, но всегда знала ту грань, где заканчивается ее борьба и влияние и начинается ее семья и любовь к ней. Тогда он не понимал, но вот теперь повзрослев и став падишахом, Мехмед понял, что взяв в руки ту самую безграничную власть, грань легко стирается и его Старшая Валиде, к сожалению тоже этого не избежала и стала пленницей своей неуемной гордыни и властолюбия. Сам он этого не желал и не собирался сосредотачивать власть в своих руках слишком долго, а намеревался со временем передать власть своим братьям и найти покой где-нибудь подальше от дворца и столицы. Потому что чувствовал, что только так сможет сберечь самого себя и не сойти с ума, как его отец когда то. Власть одурманивает, ожесточает, заставляет сердце черстветь, а душу неметь. Оставаться слепым и глухим к страданиям людей и думать лишь о том, как удержать в своих руках эту эфемерную иллюзию вседозволенности, заставляет впускать в свою душу грехи и пороки… Нет, он этого не желает. Его сердце бьется любовью к своей юной красавице Гюльнуш, к своей валиде, к своему народу…к бабушке. И это не изменится, даже несмотря на всю степень ее вины. Слишком много свалилось на него, но тем не менее не сломило. Он нашел в себе силы стать достойным правителем — навел порядок в совете, в корпусе янычар и провел много преобразований, укрепивших страну. Его авторитет, приобретаемый годами мог сравниться пожалуй с авторитетом его великой бабушки — Кёсем Султан. Днём Мехмед усердно трудился: собирал Совет Дивана, обсуждал насущные проблемы в стране, строил планы завоевательных походов, посещал вакфы и общался с простым народом. Но не инкогнито, как это делал допустим его предок Султан Сулейман, а открыто чтобы народ знал, что их нужды видят и проблемам сопереживают. А вот ночами, ложась спать не мог избавиться от сковавшего душу бремени убийства родного отца. Уже много лет прошло, а это гнетущее чувство так и осталось, потихоньку разъедая все внутри, лишая сна и покоя, не давая забыть. Его маленькой ручкой, поставившей печать на фетве шейх уль ислама, палачи удушили его отца повелителя в грязном, сыром подвале. Быстро, неотвратимо и до больного ужасно, даже его криков никто не услышал. И сколько бы его валиде не убеждала в том, что это было необходимо, сам Мехмед своей вины не умалял. Наверное поэтому и мучается до сих пор, будучи не в силах замолить этот страшный грех перед Аллахом. Поэтому наверное, уже какую ночь подряд он не может уснуть, ощущая чье то незримое присутствие. Должно быть замученная душа отца, обреченная на вечные страдания в стенах дворца так и не нашедшая покоя теперь напоминает о себе. Одна, среди бесконечного множества таких же убитых и замученных невинных душ, что даже спустя еще много веков так и останутся безмолвными пленниками дворца, где путь устлан не только золотом, но и кровью. Мехмед закрыл глаза и почти с головой накрылся одеялом. Зажмурился до искр, до слез, пытаясь наконец уснуть и выбросить из головы лишние мысли. Только бы не сойти с ума… Мысли ползучими змейками так и просачиваются в голову, сердце бешено колотится в висках в такт бесполезным попыткам отвлечься. Это утомляет…изводит проклятое ощущение взгляда в спину, холодно и промозгло, словно рентгеном изучая от затылка и до пят. Как же так можно было? Он бы никогда не признался в этом, но все же греховно осуждал свою мать за то, что она сделала с отцом. Греховно потому, что она как мать, делала все для его защиты и берегла даже от родного отца, ушедшего в разлад с самим собой. Но вот с другой стороны, никто не смеет поднимать руку на представителя великой династии османов — Падишаха Мира. А мать смогла, причем так запросто, будто пылинку смахнула и если по чести, только за то, что он банально больше не желал делить с ней постель. Избрала она при этом его самого и Великую Валиде, в качестве инструмента для осуществления своей цели. Этого всего могло бы и не быть — можно было сохранить жизнь отцу и Кёсем Султан. Может быть она бы стала мудрым союзником и помогала ему на троне, может удалось бы еще спасти ее от тьмы, в которую она провалилась. Может быть… А взгляд все еще здесь, рядом с ним и даже не думает его отпускать. Мехмед все же позволяет себе выдохнуть и расслабиться, отпустить страх и уснуть. Ему теперь не страшно, а прямо позади него стоит все такая же могущественная и изящная даже после своей смерти — Кёсем Султан. В позе грация и стать, а в оттаявшем теплом взгляде — бесконечная гордость за своего царственного внука. А еще — та самая мольба о прощении и безграничная любовь. ~