Палач

Кат печально вздохнул, когда король сообщил ему о новых людях, которые заплутали на дороге жизни. Сердце его наполнилось тревогой, а юные глаза, ясные, как голубое небо, налились слезами. Но его руки не дрожали, как не дрожал и голос, сказавший тихое «Я помогу им».

Акке отпил горячего вина. Взгляд его сер-голубых, уставших глаз путешествовал по документам. Их величали именно так, хотя ничего особенно важного в них, как правило, не содержалось. Всего лишь досье с показаниями, требующие подписи Акке и его печати. Довольно красивой печати в виде кинжала, пронзающего сердце; перстень с печатью Акке неизменно носил на указательном пальце. Протерев глаза и посетовав на огромные, темные круги под ними, Акке приступил к работе: взял бумаги, аккуратно свернутые, будто шли в письмо, и развернул их. Каждый раз первым делом шел портрет приговоренного. Художник набросал портрет мужчины: нос с горбинкой, хмурые, кустистые брови, спутанные, грязные волосы… Мастер даже не постарался изобразить их чистыми; видимо, решил, что смертнику это ни к чему. — Никакого уважения… — иронично улыбнулся Акке. Он пожевал губами. Мужчина был красив. Есть учесть сальные волосы, то можно с уверенностью заявить, что художник не стал измываться над его красотой, решив оставить, как есть. — Что же ты натворил… «Обвинен в совершении сексуального насилия над пятнадцатилетним Дереком Хайнером, деревянных дел мастером». Акке присвистнул. Красивое лицо тут же показалось омерзительным. Удивительные метаморфозы… Общая казнь назначена на пятницу, то есть совершится через два дня. Акке взял перо и подписал бумаги, расписался. Затем снял перстень и припечатал лист с портретом, «досье» и узкий листок с датой казни и полным описанием преступления, а затем сложил листы и положил на край стола. Его подтверждение было лишь формальностью. Сам он судьбами людей не руководил. Акке потянулся, выгнувшись, и по всему телу растеклось тепло; взглянул в окно — весеннее небо заметно потемнело. А ведь он только приступил… Акке велел подать к нему в кабинет «что-нибудь поесть». Ночь будет долгой…

Они стояли на деревянном эшафоте, склонив головы перед солнцем, которое осуждало, кипело на их коже и волосах. Король Гарольд и королева Ильва взирали на них, не осуждая, но даровав возможность искупить грехи и стать свободными. Юный кат не замечал ничего и никого, кроме сердец этих осужденных людей, сходящих с ума под тяжестью совершенных грехов.

Акке задумчиво оправил кружево на рукавах, взглянул на короля с королевой, по обеим сторонам которых стояли в ряд белые рыцари в сияющих серебром и золотом латах — спектакль, представление, театр… Женщина едва заметно ему кивнула: все равно, что чудесная роза в саду, которую тронул ветер. Мужчина сжал ее ладонь и прикрыл черные ресницы. Его глаза… Акке вздохнул, чувствуя себя удивительно легко и счастливо. Короткие, вялые и отнюдь не невинные фантазии с участием то округлых форм королевы, то точеных граней тела короля окончательно прогнали нервозность. Он поднимался по ступеням, сохраняя чуть напряженное, решительное лицо, а в мыслях были женские стоны и мужское рычание, аккуратные ладошки и сильные руки, и все это давило, гладило, сжимало, душило…

Кат клал свою ласковую ладонь им на щеки и спрашивал, сожалеют ли они, и они отвечали согласным молчанием, стыдясь, задыхаясь от страха и боли.

Красивый мужчина плюнул ему в лицо, и толпа ахнула, замерев. Акке сжал зубы, чуть покраснев: королева с королем увидели это безобразие! Он извлек из кармана салфетку и осторожно вытер чужую слюну, стараясь не морщиться от отвращения, хотя его затошнило. — Я же тебя сейчас убью, — тихо, устало сказал он мужчине, аккуратно сворачивая салфетку и возвращаяя ее себе в карман, хотя очень тянуло бросить ее на землю — но это будет слишком уж брезгливый жест. — Или тебе перед смертью на все наплевать? Мужчина сдержанно усмехнулся, и только тогда Акке заметил свой каламбур. Улыбнулся ему в ответ.

Кат с вымученной улыбкой принимал покаяния в грехах, ведь Сердце Волшебства наделило его именно таким даром: брать на себя чужие грехи и отправлять провинившихся в Серебряную Рощу.

Акке вздохнул и повернулся к толпе, воздел руки, словно приглашая лечь в его объятья — жаль, что был повернут боком к королеве, а то мог бы иллюзорно пофлиртовать… — и толпа прекратила галдеть и шептаться. И только Акке вобрал в грудь воздуха, чтобы с трогательно нахмуренными бровями приступить к заранее заготовленной речи, в которой жалость мешалась с болью, а горечь с тоской, как тут же ему пришлось задохнуться удивлением. Все произошло излишне быстро. Вот толпа подается назад, Акке слышит невнятную возню совсем рядом с собой, и в следующее мгновение его кадык пережимает веревка, а к спине плотно прижимается чужое тело. Акке нащупал уже кинжал на поясе, но услышал свист. Чужое тело тут же обмякло. Акке торопливо вывернулся из этой хватки, и тело упало, грузно, как мешок с картошкой, едва не утянув его за собой. Он взглянул вниз. Девушка лежала ничком; шея была пронзена стрелой с голубым оперением… Акке затошнило — из ее открытого рта текла кровь вперемешку со слюной, и это все затекало ему под туфли. Он коротко обернулся, чтобы взглянуть на лучника. Нечаянный убийца, выполнивший свою работу, нашелся сразу же — испуганные, совсем еще мальчишеские (а может, и девичьи, Акке было трудно понять издалека) глаза, но, тем не менее, твердая стойка. Один из гвардейцев его величества: те стояли вряд, но теперь выглядели растерянно, если не сказать испуганно. Эх, зеленые еще… Каждую весну парнишек и девчонок с таким даром отбирают, чтобы те могли служить самой короне, а они потом смотрят на казнь, на смерть, и пугаются такой простой, грязной очевидности. Привыкать надо… Акке мысленно посетовал на то, что заранее приготовленная речь не пригодилась, и потому пришлось выдумывать на ходу. Он сумел выдать ком в горле за слезы: — Тот, кто однажды окунулся в грех, уже не сумеет остановиться. Она, — он коротко взглянул на ее темные волосы и застывшее лицо, судорожно вспоминая ее досье, — убила собственное дитя, измарав свои руки. — Голову дочери отрубила… Вот же мразь… — Убить иного человека для нее теперь — проще простого. — Акке сел на колени и закрыл ей глаза самыми кончиками пальцев. Стояла такая тишина, что даже почти шепот был слышен: — Я не сумел ей помочь, и она сгниет в объятьях справедливой смерти, и гнить будет до тех пор, — он повысил тон, взывая, поднялся с колен, — пока опарыши не сожрут ее изнутри, пока вороны не выклюют ей глаза! Но ее сердце все будет биться, ведь смерть не ведает жалости…

После краткой речи своей Кат достал свой острый кинжал, подаренный ему королевой Ильвой, и пронзил их сердца клинком, освобождая их от ноши. Глаза его налились слезами, а с каждым его ударом рвалось и его тело. Рубашка его была в крови; его кровь красным вином текла по эшафоту, мешаясь с его слезами.

Много времени требовалось юноше на то, чтобы справиться со своими мыслями и усмирить чужие грехи; он страдал за них, и люди, чьи души нашли покой в Серебряной Роще, благодарили его. Кату было больно, но такова была воля Барса.

Акке сглотнул и вытер клинок салфеткой. Порезы, которые он только что нанес на свое плечо, едва-едва кровоточили, и он худо-бедно перевязал это дело куском ткани. Потом нужно будет выловить лекаря, Карола… Тот поругается, пошипит немного, но мазь даст. Не впервой ведь; уже, небось, готовит свое варево и шумно вздыхает. Акке и сам вздохнул, вспоминая, как много крови стекало по эшафоту. Зрелище отнюдь не в новинку жителям столицы и обитателям дворца, как и для него… Акке постучал по столу ногтем, высчитывая: король заметил его, когда тот в восемнадцать лет вступил в охотничью гильдию, обратил внимание на его особые успехи — которыми Акке, не к его чести, бахвалился направо и налево, — и предложил работу палача. Акке согласился. Разумеется, потому что платили больше. Получать пятнадцать золотых в месяц за ложь — это ли не сказка? Кровавая, лживая и грязная сказка, которую никогда не расскажут потомкам во всех подробностях. После первой казни Акке безудержно тошнило, а по всему телу кочевала нервная дрожь. Помогло виски и наглый, здоровый кошак королевы, Барс знает, как его нашедший и развалившийся на его коленях — точно леди в руках рыцаря с дивных фресок. Шесть лет прошло с момента его первой казни. Акке вспомнил безликого, испуганного лучника, который спас его. Тот, наверно, сейчас сидит в корпусе гвардейцев и пьет виски… Или женскими пальцами сжимает свои локти… Нужно будет его найти. Или ее.

***

Эдуард, как и всегда после лицезрения свежих, тонких шрамов, заволновался и наклонил голову, чтобы поцеловать их. Поцелуи распускались на коже теплыми цветами. Куда бы тот не целовал. Ласковый, майский кот, которому надо уделять внимание, которого нужно обнимать и целовать в ответ с не менее буйной страстью, которому нужно отдавать всего себя без остатка. Что-то было в их отношениях, и это «что-то» Акке нравилось очень сильно. Эдуард лег ему под бок, устроив голову на его плече. — И зачем ты только это делаешь?.. — как-то скучающе спросил он. — Ну, его величество… — Да нет, балда. — Акке не видел, но понял — аккуратные брови принца нахмурились. — Мне без разницы на эту религиозную дикость, да и тебе на нее плевать. — Акке мысленно согласился. Если бы он был хоть чуточку религиозен, то не лежал бы сейчас в одной постели с юношей, с которым он не собирается обмениваться клятвами и браслетами. — Я про порезы. — Эдуард вдруг напрягся и поднялся, вывернулся, заглядывая ему в лицо: — Только посмей сказать, что веришь в эту дрянь с принятием грехов. — А что, если посмею? — шепнул Акке с застывшим лицом. Это стоило того: Эдуард разом побледнел, а мышцы в его руках напряглись так, словно он приготовился выныривать прочь из-под его объятий, чтобы не дай Барс не портить верующего. Акке усмехнулся, кладя ему руки на пояс и привлекая к себе. — Успокойся ты. Не верю я в эту чушь. Просто… — Акке вздохнул и все же заставил себя пробормотать: — Просто мне кажется неправильным убивать, пускай и преступников и преступниц. Эдуард сложил руки у него на груди и положил на них голову. Взгляд точь-в-точь щенящий. Или олений. Словом, невинный и чистый, такой же, как и у его матери. И не подумаешь о нем ничего непотребного… Правильно говорят, что внешность обманчива. Сам Акке был породистым; утонченной красотой природа его обделила, а темно-рыжие, почти каштановые волосы излишне привлекали взгляд. Принц пожевал губу: — А я могу помочь тебе с этим? — Ваше высочество не желает, чтобы я дальше этим занимался? — осторожно спросил Акке. Оба понимали, что в этих словах и в голосе не было никакой насмешки и тихого веселья. Они в первую очередь наследный принц и придворный палач, и только потом… все остальное. — Нет. Нет, я имел в виду… — Взгляд его потупился, он умолк. — Что?.. — нетерпеливо выдохнул Акке. Эдуард лег. Его ухо покоилось прямо над сердцем Акке. — Хочу отвлекать тебя от боли. — Эдуард почувствовал ладонь Акке в своих волосах, и его мышцы заметно расслабилось. — Моего тела недостаточно? — Не говори так. — Но я же прав. — Эд, я тебя люблю. Эдуард на это ничего не ответил. Чувствовал ложь, и сейчас молчал, поняв всю дурость своего поведения. Лучше ничего не портить, не вмешиваться со своей любовью, дальше держать сердце закрытым… Но Акке все равно знал кратчавший путь к его жизненно важному органу: между соединением четвертого и пятого ребер вблизи их сочленения с реберными хрящами. Никаких чувств и эмоций. Не повезло Акке влюбиться в обоих правителей разом, но ему вполне хватает взглядов, улыбок и кратких разговоров, даром, что он им нравится за свой мягкий характер и умение лгать и изворачиваться. Змея, затесавшаяся к невинным на вид, но по сути кровожадным ягнятам. Принц унаследовал от матери утонченную красоту, а от отца — его мужественность и пылкий, торопящийся характер, иногда полыхающий безудержным весельем. Эдуард знает, в кого Акке влюблен, но вслух не говорит. Обоих все устраивает. У Эдуарда есть иллюзия любви и друг, у Акке — все то, по чему он бессильно вздыхает. Их можно было назвать друзьями, собутыльниками, любовниками, но ни разу не возлюбленными. Почему-то до этого ни Эдуард, ни Акке еще не доходили. Поцелуи выходили холодными, а объятья постоянно были то лишними, то ненужными. От «дара» Акке все шугались. На базарах с него не брали его «окровавленных» монет, а если и делали это, то с такой миной, что хотелось разбить об их лицо парочку кирпичей. Истину знали только король, королева, принц, лекарь, родители и сестренка: его истинным даром была охота, но никак не убийство «грешных». Королю понадобилось запугать буйный люд, а что имеет такую же эффективность, как публичная казнь и совершающий ее юноша, «страдающий» от этого действа? Дар помогал убивать быстро: звери, люди, все одно. Акке видел, где находится сердце, и безошибочно вгонял кинжал меж ребер. Мог спокойно жить в гильдии охотников, служащих короне, но нет. Куда-то не туда судьба завернула. Засыпая в кольце рук уже трогательно сопящего принца, Акке вспомнил парня (а может, и не парня), который застрелил ту девушку. Его нужно сделать своим подмастерьем… Король должен одобрить… Порезы жгутся… Принц обнимает, опутывает, не отпускает; юное, девятнадцатилетнее чудо…

Его сердце сходило с ума от боли, но в этом и было его предназначение, и само солнце мягко касалось его ран, утешая. И кат был спокоен, ведь знал, что сделал все правильно и во благо заплутавшим людям.

Генри задумчиво закрыл сборник сказок, повестей, летописей и сочинений, и нахмурил брови. — Чего ты? — Сказка. Тревожная немного… Эдвард с трудом оторвал взгляд от своей книги, на страницах которой Генри мог разглядеть… сердце в разрезе?.. Эдвард взглянул на обложку сборника и махнул рукой, откусив от мясного пирога: — Не бери в голову. В этот сборник что только не входит, не факт, что хотя бы половина — правда. Ни начала, ни конца, ни середины. Поговаривают, что летописец во времена короля Гарольда третьего не имел дара к писательству, вот и писал какую-то ахинею, а художественные писатели потом пытались это все завернуть в цветы и честь. Да и в общем его времена были туманными. — Он опустил взгляд в книгу. — То дары путались, то принц с кем попало связывался… Переписи населения проводились как попало. — Эдвард закрыл книгу, протер лицо ладонями. — Я слышал даже, что вся история с палачом от начала и до конца была для дворца полным фарсом. Не мог же Перси одобрять подобное, а?.. Хотя, Гарольд поступил мудро, и публичные казни ожидаемо произвели впечатления. Люди стали более преданны короне, но наемничество начало процветать из-под полы… Эдвард ударился в увлеченные бормотания. Генри удобнее устроился в кресле, слушая.