Привязанный

Горячие ладони на бёдрах сжимают крепко — кажется, до синяков. Баджи видит как белеют костяшки. И он не чувствует боли, только может представить какой она быть должна, он почти не помнит На стенах яркими кляксами висят рисунки и постеры, но Кейске не видит их, не может увидеть. Где-то на периферии откладывается прозрачной мыслью до боли привычная обстановка маленькой комнаты. Он ощущает себя запертым в тёмной коробке с брешью вместо окна. Он не ищет выхода, распластанный на мягкой постели, утопающий в ворохе разноцветных подушек. Утопающий в медовых радужках. Кейске не видит ничего, кроме красивого лица и жёстких крашеных волос. Возможно, потому что только оно отпечаталось в памяти невыводимым пятном. Возможно, потому что больше ему ничего не нужно. — Может, потому что это сон? Может, потому что сон. А может он просто наконец умер. — Рановато, не думаешь? В голосе ни сожаления, ни грусти. И в груди, кажется, чёрная дыра. Она разрастается и грозит поглотить его целиком. Сожрать и захлопнуть уродливую пасть. Баджи её не боится, но мурашками покрывается. Другими какими-то мурашками. Непривычными. Или они такие же, как и всегда. А он просто с ума тут сходит. Даже почти слышит тихое шуршание — черепица, что-ли? — Не думаю. Черепица. Смотреть, видеть и говорить — и сомневаться в том, что жизнь продолжается. А как объяснить тогда его напротив? Может, это — предсмертное? А он на самом деле лежит сейчас на прогретой земле или в скорой, или в холодной операционной. Если так, можно подольше его с того света вытаскивать? Момент, там, растянуть. Не так чтобы критично, но чтобы хватило времени насмотреться. «Вечности насмотреться не хватит». — За вечность я тебе надоем, — выдыхает со смешком. Хриплым, как помнится, привычным. — Не надоешь. Дайте две. Так, на всякий случай. Чтобы наверняка. Чтобы привыкнуть снова и добровольно ломать себя потом, когда вдохнет серый воздух серого, уже чужого, мира. — Ну зачем же ты так? Не считаешь, что пора уже забыть? Жить дальше беззаботно и радостно? Как в красивых сказках с красивыми финалами. Встретить любовь всей жизни, посвятить ей всего себя и устроить хеппи-энд в лучших традициях диснея. Только — вот проблема — Баджи свою уже встретил. Его сердце гниёт рядом в двух метрах под землёй. Какая жалость. Кажется, от бесполезной мышцы и вовсе уже ничего не осталось. Даже пятна кровавого, за столько лет-то. — Ты хочешь, чтобы я забыл? Даже если да — как же такое устроить? Не придумали ещё подобных технологий, чтобы с корнем выжигать все чувства. Даже если да — он к такому не готов. Может, когда-нибудь Нет. — Тебе так будет лучше. Не «я хочу». Значит, это подождёт. Это не нужно им обоим. Баджи гладит мягкую щёку, задевает большим пальцем родинку под правым глазом и почти дрожит — кожа ледяная и словно прозрачная. И на шее не находится пульс. Он не слышит своего сердца и не слышит чужого. В тишине только колокольчик звенит — тот же, что и всегда. В стеклянных зрачках пусто и глубоко. Это бездонная яма и Баджи совсем не случайно в неё проваливается. Как в самый первый раз и как в последний с холодеющим телом на коленях. — Я люблю тебя, — шепчет и, заключив в ладони лицо, повторяет снова. — Я люблю тебя. Лучше не будет. Не было, не стало сейчас и точно не будет потом. Не тогда, когда вдруг пришло осознание, что — Раньше ты этого не говорил. Вот оно как. что он умер, не подозревая, как его любили. И как к нему тянет невыносимо каждую секунду пустой жизни. И что о нём не вспоминают — не забывают ни на мгновение просто. Потому что родной образ перед глазами — беспрерывно. Баджи видит его, как настоящего, как живого. Он не стёрся и не помутился со временем в дырявой памяти, а поселился став голосом собственных мыслей. Кейске мажет губами по подбородку и щекам, не смея закрыть глаза и со звоном серёжки обнимает, как не обнимал ни разу до этого. Кажется, он слышит как трещат кости — свои и чужие. Как простреливает болью висок. … На затёртой фотографии лицо то же, что и всегда — не меняется, как меняется всё вокруг. Не взрослеет, как взрослеет Кейске. И не отличается от до дрожи реалистичного сна. Реалистичного и тянущего теперь назад нестерпимо. Он хотел бы прямо сейчас утонуть в зыбком хрупком мирке, выстроенном собственным мозгом. Как тонул в медовых радужках и черноте стеклянных зрачков. Хотел бы унять зуд на обветренных губах, произнеся слова, не высказанные опрометчиво в далёком мутном прошлом. Когда на них ещё был шанс получить очень нужный ответ.