POLAROID

                                      Именно для этих вещей в его жизни и не оставалось места: ходить вместе с Хиной в кафе, жевать со спокойной душой острый карри и устраиваться на ночь — в тепле и при свете — в попытке отметить праздник по-человечески. Хотя… Если Такемичи и присутствовал в такие часы, то он не помнит об этом. Отчасти из-за того, что считал своим долгом ужраться в хлам, отчасти — из-за Майки.       Потому что Майки при каждой встрече действовал прямиком на его нежные нервы. Майки вырывал их, напрягая мышцы, из его слабой груди. Майки топтался ногами, стоял на голове, на руках — лишь бы не оставить намека, что когда-то Такемитчи был Такемичи.       Майки — как головная боль…       — Эй. Ты с нами? — говорит Майки. Такемичи хлопает глазами, замечая выделывающие перед ними зигзаги чужие пальцы. Майки ведёт плечом, куда-то указывая рукой. — Повторяю для глухих: я спросил, есть ли в твоем доме чем наесться? У меня за спиной голодные злые парни.       Технически он может отказать, но кивает и смотрит вдаль. Зачем из раза в раз спрашивать? Он, Майки, никогда не позволяет пройти им дальше, и Свастоны — больше дюжины человек — шаркают босыми ногами, глядя по сторонам в бессмысленно попытке придумать себе развлечение, пока лидер занят.       Каждый ебучий день как на праздник.       Возвращаясь с очередной драки, бросают взгляд за любой знакомый (чаще — это Такемичи) забор, и какой-нибудь индивидуум замечает, что у него в животе хоть шаром покати. Стыдно признавать, что ты слабый, но Такемичи признает, снова кивает, открывая дверь шире и давая Майки пройти. Одновременно задумываясь о том, насколько сильно его жизнь смогла измениться. И это — за год. Это в моменты, когда он ничего не соображал, когда голова раскалывалась, нестерпимо болела…       Майки проходит внутрь, захлопывая за собой дверь. Стоит только отойти вбок, наблюдая, как он идет дальше, прежний: с широкими плечами, скрытыми за чёрной свастоновской курткой, грязной обувью, которую никогда не снимает, как бы Такемичи не пытался его остановить. Вразвалочку, с разведенными коленями, неправильно поставленной, слишком горделивой осанкой и голосом — словно из стали.       Часто Такемичи задумывается: как он вообще познакомился с Майки?       — Сегодня не пируем? — усаживаясь за стол, интересуется он. Оглядывается по сторонам, все подмечает. Одна рука на колене, другая касается штор — он выглядывает в окно, пересчитывает своих людей, с лиц которых уже капает пот. Вздыхает: — Ебаный июнь. — Снова поворачивает лицо, стучит по столу пальцами. — Хотел предупредить: газировку больше не покупай. У Кенчика понос был. Карри — отлично для всех нас, но, понимаю, сегодня много людей…       Он тарахтит без передышки, не затыкается. Пока Такемичи прячет лицо в холодильнике, воодушевленно водит рукой.       — …Но и из другой банды пришло больше. Уебки. Вчера напали трое на одного. Чифую остался в больнице, ему сломали пальцы… или локоть… или что-то еще…       Выглядывая из-за дверцы холодильника, Такемичи вовремя ловит его внимательный взгляд. Майки глаза отводит, но, видимо, только они на его лице казались внимательными — губы шевелятся, говорят, рассеянно и несвязно, словно Майки заучил этот монолог наизусть или просто врет.       Что лучше — первое или второе?..       — Сегодня есть сакэ, — перебивает его Такемичи, ставит банки на стол. На один момент рот лидера закрывается, он удивленно моргает. — Отец приходил, оставил. Пойдет?       — На сегодня пойдет.       Поправляя челку, Майки скованно поднимается, прячет ладони в карманах брюк, пересчитывает банки, явно осознавая, что на дюжину человек не хватит. Наверняка снова придется посылать остальных в бар, чтобы купили всего побольше, притащили в гараж — Такемичи знает, что по вечерам они там собираются. Если судить по рассказам, он тоже был там когда-то, но либо настолько напился, либо принимал что-то странное… Потому что — как и большую часть своей жизни — не помнил ничего из этих историй.       Но если однажды попробовать?..       Майки пихает банки во все места, куда можно — в рукава, в карманы своих широченных брюк, что-то даже в стык между подбородком и шеей запихивает, — и в тот момент, когда он разворачивается к двери, Такемичи все же решается:       — Майки-кун…       — М-м-м? — не раскрывая рот, интересуется он.       — Как мы познакомились?       Когда он, немного замявшись, пытается ответить, банки падают. Не разбиваются, но мнутся, закатываются в забытые всеми богами места. Такемичи по инерции наклоняется следом, тянется ладонью до них, все поднимает…       Изначально он думал, что Майки — один из немногих задир. Любит дорваться до слабого и до драки. Слухи ходили о нём немалые, вырисовая фигуру в шесть футов шириной и длиной, но однажды утром, проснувшись без памяти, Такемичи воочию увидел его.       И, как оказалось, уже был лично знаком.       В нём не было и пяти футов. Он не кричал и не бил его. Тянул улыбку до самых ушей, закидывал руку на плечи, что-то бурчал, словно не замечая сотни направленных на них любопытных глаз.       Как и сейчас: слепо водил по сторонам чёрными, как омут, глазами, выискивал в закромках мозга ответ. Задумываясь, кусал до крови губу. Прятал в карманах руки.       — Забавно, что ты не помнишь, — улыбается Майки. Раскачивается на одной ноге, пока Такемичи копошится там, где-то внизу. — Мы познакомились в начале июля. Почти год назад. На территории твоей школы устроили драку, тебя пиздили до крови из глаз, а ты держался — поэтому вошёл в мою банду. Что, Такемитчи, старость?.. Или тогда из твоей головки что-то да выбили?       Выпрямляясь, Такемичи набирает в грудь воздуха, чтобы ответить, но не успевает. У него снова кружится голова, а Майки, улыбаясь, пользуется моментом, выхватывает пыльные мятые банки, словно специально не касается чужих пальцев, отводит взгляд. Ни секунды не даёт на раздумья. Оборачивается на пятках. Выходя, теряется в тернии однотипных свастоновских курток, ни разу не поворачиваясь назад…       Но через сутки проходит мимо, и все повторяется заново.              

***

                    Вне их внезапных бессмысленных встреч, Такемичи почти не слышит о Майки. Как ни странно, не пересекается с ним. Отчасти по той причине, что избегает: через забор, задний двор соседки, домик Хинаты… Словно кто-то бежит за его спиной, и для того, чтобы выжить, не хватит сил. За последний месяц Такемичи сорвал о терновый куст, разросшийся по всему забору, как минимум две пары брюк. Кожу на коленях и внутренней стороне ладоней, в свою очередь, тоже.       И никто не говорит, что будет легко.       Почти на каждом шагу можно встретить участников банды — и не всегда из Тосвы, — которые, с какого-то хера зная Такемичи в лицо, когда он их совсем не знает, многозначительно переглядываются, чаще даже не поднимаясь, но иногда — прибавляют к нежной коже Такемичи пару дополнительных синяков. Они знают, что, когда он один, вряд ли сможет дать им отпор. Но, если на крик кто-нибудь прибегает, никогда не отказываются от драки.       Такемичи в конце концов заключает, что он против конфликтов: синяков и без этих ситуаций не то чтобы мало.       Взять хотя бы тот факт, что каждое утро в момент беспамятства он первым делом жмурит глаза от боли. Костяшки его ладоней чаще всего представляют из себя целое ничего, но бог с ним, перчатки или поза-руки-в-карманах как-никак помогают. Сложнее всего скрыть лицо. Мать уже не спрашивает, куда пропадает еда, почему сын вечно обматывается бинтами — потому что знает, что Такемичи никогда не преуспевает в драке.       У неё чуткое материнское сердце, но она мало что знает.       Потому что Такемичи знает совсем не больше неё.       Сегодня день схожий: поднимаясь с кровати, Такемичи воет от боли, оглядывает незрячими глазами словно забытую комнату, слепо водит тоненькими руками. Стоит сказать, что в начале прошлого года они были тоньше, так как Такемичи никогда не дерется — его избивают. Обычно это синяки и кровоподтеки, но где-то с полгода как Такемичи стал замечать проявившиеся рельефные мышцы. Наверняка не как у Доракена или Майки, но… для него немало.       Он поднимается с кровати, перебирая ногами, и совершает влившийся в жизнь ритуал, подходя к зеркалу, задирая майку. Заключает: живот и ребра выглядят так, словно избивали ногами. Ссадины есть то тут, то там. В груди свербит, и он в начале проверяет, насколько плохо выглядит на голове гнездо, нет ли на лице ссадин, а после фыркает и на полчаса — смыть запекшуюся кровь в волосах, обработать раны — пропадает в ванной.       Иногда у Такемичи возникает чувство, что он за кем-нибудь или чем-нибудь убирает.       Не то чтобы он обманывает себя.              

***

                    У него все чаще и чаще происходят провалы в памяти.       Такемичи никому об этом не говорит, но считает, что из-за драк, о которых он ни черта не помнит — вероятно, с того самого дня, — что-то в голове повредилось. Может быть, Киемаса действительно размозжил ему череп. Может быть, что-то случилось в тот день, о котором он никогда не вспомнит. Он вообще о многом не помнит. Это такое склизкое чувство, как если бы ты проспал всю свою жизнь.       До начала июля Такемичи никогда такого не чувствовал.       Но это происходит все чаще, и однажды вместо Майки к нему залетает в дом Ямагиши, не разуваясь, поправляя очки. Это странно для него — он боится матери Такемичи. Почти не совершает лишних движений в этом доме. Но сейчас на ходу выплевает:       — Ты ненормальный?!       Такемичи удивленно опускает вниз чашку с чаем. Поднимает бровь.       — В каком плане?       Ямагиши пытается отдышаться, упираясь руками в колени, и его лицо ярко-красное на фоне выцветших стен. Такемичи его помнит ярче. Свою жизнь до вступления в банду он вообще помнит, и Ямагиши, даже если и не вошёл в известный преступный круг, был и остаётся его лучшим другом. Правда, они не созваниваются как раньше. Вне школы почти не встречаются друг с другом. Но через минуту он выпрямляется и, все еще тяжело дыша, говорит:       — Я понимаю, что ты связался с бандой Сано, но серьезно? Ты посередине урока сорвался, нагрубил сэнсею, вылетел в коридор, а там только черти видели. Третьегодки сказали, что ты ушёл вместе с тем уголовником… Казутора, или как его там?       Этот год вообще не похож на предыдущий. Такемичи редко появляется в школе. Чаще его можно заметить в компании закоренелых Свастонов. И почти всегда — пьяным.       По крайней мере, многие списывают на это блеск в голубых глазах, полубезумное поведение — и глупость, и смелость разом — и, конечно, опасно близкое общение с Майки.       Такемичи мог это опровергнуть.       Если бы сам помнил.       Иногда ему начинает казаться, что его жизнь проживает кто-то заместо него. Кто-то смелее и злее, кто-то активнее. Как бэтмен из кинофильмов. Как какой-нибудь супергерой. Он, конечно, мог бы списать это поведение на гормоны, но с другими такого не происходит — их максимум: дрочить на кисок с журнала, пока мама не видит, или пиздить слабаков до потери сознания, — по крайней мере, не с теми, с кем он знаком.       Может быть, он действительно становится ненормальным.       Но в тот день Майки, изменяя себе, в первый раз не приходит.              

***

             Иногда Такемичи начинает казаться, что рядом с ним стали чаще молчать. Не то чтобы раньше ему многое доверяли, наоборот — сейчас стали доверять больше, и вовсе такое чувство возникает не со всеми людьми…       Точнее, со всеми — вряд ли.       Но некоторые из них, замечая его вдалеке, замыкаются и долго-долго молчат. В определённый момент Такемичи даже начинает думать, что в период беспамятства что-нибудь совершает, — некоторые из Свастонов способны и на такое: их чуть ли не до смерти бьют, а у них открывается второе дыхание, они восстают из мёртвых, едва ли передвигаясь на своих двух… Но как бы он не расспрашивал, все напрасно. Словно люди в округе не замечают. Словно он проспал половину не дня, а жизни.       Словно он не пытается жить.       — Меньше налегай на стаканчик… Или попробуй повесить стикеры над кроватью на следующий раз, чтобы ничего не забыть, — в шутливой форме предлагает ему Макото, не отрываясь от экрана компьютера. Он вряд ли осознаёт масштабность проблемы, но Такемичи знает, кого спрашивает, — у него всегда идеи отличные. — Знаешь, типа «помыть посуду», «сделать уроки». Или наоборот: сделал сегодня уроки, сходил погулять с собакой…       — У меня нет собаки.       Макото закатывает глаза.       — Суть ты понял.       Он — гений до мозга костей, а у Такемичи мозгов не хватает, поэтому альтернатив нет. Возвращаясь домой, он развешивает стикеры — где-то под сотню — во всех местах, пытаясь запомнить детали.       «Свидание с Хиной: 17:20».       «Вечеринка у Ямагиши!!! Завтра».       Уже без улыбки:       «Собрание Тосвы. Первое июля. Позвал Майки».       Пририсовывает несколько злых смайликов и с чистой душой идет спать.              

***

                    Наутро — хреновее, чем когда-либо. Такемичи с трудом открывает глаза, смотрит на календарь и понимает, что целый день снова вышел из его памяти. Стикеры содрали то здесь, то там. Что-то помечено галочкой, но комната, на удивление, чистая.       В ногах он замечает стикер «прибраться в доме!», написанный его почерком. Рядом с жирной галочкой нарисованный котик.       Такемичи мнет стикер в руках, бросает в корзину, попадая с первого раза, улыбается и падает обратно в кровать. По крайней мере, если у него и есть связь с тем, другим собой, тем, что ничего не забывает, на сегодня победа впервые не осталась за ним.       Пусть хотя бы беспорядок за собой убирает.              

***

                    В начале июля Такемичи впервые самолично делает шаг на территорию Тосвы.       Все происходит… нормально.       Его разве что хлебом и солью для формальности не встречают. Видимо, узнавая, несколько незнакомых участников банды свистят ему вслед, кто-то хлопает в ладони, кто-то позволяет себе приблизиться и переброситься парой фраз с ним. Он вливается в образ и отвечает. И нет тряски колен, нет слишком белых или слишком красных щёк, нет сгорбленной спины и — страха в глазах тоже нет. Из тех, кто к нему подошёл, он никого не знает.       Потом кто-то забрасывает руку ему на плечо. Крепко со спины сжимает в объятиях. Не замечает, как Такемичи от тревоги дергается, воспринимает, видимо, наобум и никогда на свой счёт. Появляется словно из ниоткуда. С отросшими тёмными волосами, загипсованной правой рукой, жвачкой во рту — её мятный запах Такемичи слышит даже стоя спиной, — и настороженным взглядом.       Он в целом как-то вырос со смерти Баджи.       — Чифую?       Чифую сверкает зубами и все еще не убирает пальцев с чужой спины.       — Он самый, приятель, он самый, — и со смехом: — Давненько не виделись. Словно лет двенадцать прошло.       (он, кстати, единственный, кто над этим смеется).       Если вспомнить, они не общались давно: Такемичи почти не пересекается со Свастонами. Сегодня он появился только по той причине, что Майки не было в школе (в его школе, потому что не заметить Майки с его свитой почти невозможно, они с Доракеном либо забирают его у ворот, либо, если бой намечается тяжкий, навещают в гостях; ни на один день не оставляют в покое), и, если у Такемичи и есть совесть, он предпочитает повесить на этот визит другие причины. Например: он четвёртый день ничего не слышит о лидере. Может быть, даже волнуется. Ему позволено волноваться?..       И что-то Такемичи подсказывает: если кто и знает об этих провалах в памяти, то только Майки.       (теперь он немного сомневается в своих выводах).       Такемичи бы меньше всего хотел обратиться к нему — радость от дня без Свастонов захлестывала его, — но, оставшись наедине с собой, вдруг вспомнил… вспомнил так, словно воспоминание плохо отпечаталось на плёнке и лишь теперь приобрело очертание: однажды он проспал Рождество. Сослался на пропавшее выпитое вино, потому что Доракен так рассказал ему. Из головы выбились воспоминания сразу о четырёх прошедших после праздника днях. Что-то приходило отрывками. В потемках воспоминаний Такемичи мог найти сцены бара, кучи фирменных курток, звук фейерверков, салютов и всего остального. Он помнил тошнотворный вкус литра сакэ, и не понимал, зачем вообще его пил.       Он проспал день рождения матери. Это не то чтобы имело какое-то значение: на утро она разбудила его поцелуем, поблагодарила за вчерашний сюрприз и веселая ушла в спальню. Наверное, они в тот день пили.       Такемичи не помнит, чтó ей дарил.       И это не единственный случай. Десятки и сотни дней, таких смутных, что живот сводит, которые Такемичи явно не проводил в постели, валились тяжёлой грудой прямо на его череп. Голова нестерпимо болела. Такое чувство, что боль протекала от его переносицы, до глаз, по краю затылка…       Как последняя стадия рака. Как опухоль.       Такемичи, по крайней мере, ни во что не хочет верить, кроме того что он болен. И он верит: не стоило оставаться с одним лишь собой наедине.       Чифую, в свою очередь, расслабляется и продолжает болтать. На просьбу Такемичи отвести его к лидеру, смеется. Кивает. Он уже не держит так близко их руки, открыто жестикулирует в воздухе, куда-то толкает его, рассказывая о новых членах банды, расписывает воссоединение Тосвы с Вальгаллой в красках, изредка срываясь на слишком повышенный тон или шипение, видимо, ссылаясь на Баджи. Иногда шепотом жалуется, что без правой руки — она все еще в гипсе — никак не может сам ублажить себя. Это странно: они почти не общаются. Это странно, потому что Такемичи никогда не был человеком, которому можно доверить тайны. Но Чифую так легко смеется, что у него не находится сил помешать ему.       Он наблюдает. За тонкими пальцами, описывающими не пойми какие фигуры в воздухе…       И за лёгким кивком головы, когда Доракен проходит мимо. Если Такемичи и тушуется, то заместитель главы ничего не замечает, здоровается за руку, пытается в шутку стрельнуть сигарету, а, когда не получается, нагло лезет в карман рубашки, находит что-то на самом дне, подмигивает, вынимая…       — Спасибо, буду должен, — говорит он с искрой в узких глазах. — Выкурить целую пачку за день? Осталась одна сигарета! Такемитчи, ты становишься совсем плохим парнем, — и, грозя пальцем, исчезает за их спинами. Не дает ничего ни спросить, ни ответить.       Чифую, все время держащий молчание, весело замечает:       — Ничего он тебе не вернет.       Такемичи как-то все боком.       Он вообще не знал, что начал курить.       Но в то же время он сомневается, что на его лице смятение проявилось. Чифую щурится, ехидно смотря на него, вынимает изо рта потерявшую вкус жвачку, бросает через плечо.       (если бы мог, Такемичи провел бы сравнение между собой и этой жвачкой).       А потом все обрывается.       Чифую вдруг чешет рукой затылок и говорит:       — Как прошло свидание с Хиной?       Чифую вдруг смотрит на свои ботинки и говорит:       — Надеюсь, ты не будешь, как в первый раз, рассказывать о том, как вы целовались?       Чифую вдруг говорит:       — Все прошло по нашему плану?       И замирает. Замечает все-таки. Сердце Такемичи совершает кульбит со скоростью сто двадцать ударов в секунду. Он отскакивает назад. Видит замешательство во взгляде Чифую, нарастающую панику. Слышит шестеренки, пытающиеся придумать ответ.       — Я что-то перепутал, да? Свидания не было? — смеется он тихо, наиграно. Смех еле-еле вырывается из груди.       — Я даже ни разу не целовался с ней… — говорит Такемичи. Странно, но паника в нём как-то сходит на нет. Он легко пожимает плечами. — Ни разу. Наверное, ты с кем-то меня перепутал.       И, пока Чифую интенсивно кивает, медленно поворачивает назад, с ощущением как в сцене из фильма: сзади наверняка ему в спину смотрит оружие, и, если он оглянется, то мгновенно умрет…       Не то чтобы он хочет. Но и ощущения жизни тоже не особо испытывает.       За него это делает кто-то другой.              

***

                    Неделю назад он самолично бросил Хинату. Вот бы кто-нибудь ему об этом заранее сообщил. Может быть, обошлось бы без пощечины, когда он по привычке потянулся к её щеке с поцелуем.       Может быть, он смог бы исправить что-нибудь.       Но Такемичи сидит на краю кровати совершенно один, свешивает вниз ноги. Если говорить фигурально, то он в целом чувствует себя одиноким. Поговорить не с кем. Это его состояние — кто-то из компании с улыбкой назвал «раздвоение личности»? — никто не любит. Унылое, слабое, депрессивное, и даже те, кто привык, встал явно не за него, а против. Люди, наверное, терпеть не могут потерянных в пространстве людей.       Не то чтобы Такемичи когда-нибудь задумывался об этом.       В августе он впервые идет к врачу. Тот качает головой, сетуя на проблемы в столь юном возрасте, и прописывает таблетки. Принюхиваясь, вяло сообщает, что с сигаретами — особенно такими дешевыми — не сочетается. Смотрит на синяки на руках и лице, добавляет: с алкоголем тоже. Пока что два раза в день. Если память изменит снова — видимо, до конца жизни.       Такемичи долго смотрит на них.       Небольшие, едва заметные в перевязанной бинтами ладони они кажутся одновременно панацеей и безвариантным выбором в «Матрице». Не выпьешь — впадешь в депрессию. Не вспомнишь, почему бросил самую лучшую девушку в мире. Почему стал наравне с главарём уличной банды. Почему не можешь быть той стороной себя, которую любят…       Выпьешь — умрешь. Но счастливым.       Наверное.       Такемичи сжимает руку в кулак и запрокидывает вверх голову. На глазах выступают слезы, от которых не становится легче. Да и ощущение такое, что он заперт в больничных стенах, из которых нет выхода. И это — одна из немногих проблем.       — Какой же, блять, я… — начинает и останавливается.       Не то чтобы у него слов нет. Просто жалеть себя надоело.       Но Такемичи закрывает рот и закатывает глаза, наливает себе стакан воды, с минуту рассматривает таблетки, поднимает над головой…       И от звука дверного звонка — как в самой сопливой заезженной мелодраме — они, закатываясь под стол, тихонько падают на пол.              

***

                    Такемичи знает, что в дверь стучал Майки. Знает он и о том, что торопиться не стоит — в этот момент никто из них не хочет смотреть в глаза друг другу. Поэтому необоснованная задержка: включить для гостя, который наверняка быстро уйдет, чайник, поправить и без того скрепленную лаком прическу у зеркала, идти медленно-медленно, как до каторги, — вполне обоснована.       Вдруг шум, прежде слышный за дверью, стихает. Такемичи догадывается, что Майки ушел, но все равно не ускоряет темп. Дверь-то все равно открыть надо.       И он открывает.       Ветер врывается в дом, треплет не меняющие структуры волосы, заставляет щурить глаза, но доводы были верны, и за дверью никого нет. Майки, конечно, мелкий, но не настолько, чтобы приходилось наклоняться и отыскивать его в темноте. Он заметный. Громкий. Как ядерная бомба. Или фейерверк в небе. Такемичи думает об этом и вздыхает, оглядывая полупустую улицу, свет в окнах домов которой давно не горит. В их районе какая-то безбашенная компания перебила все фонари, и изначально разглядеть что-либо за дверью трудно. На мгновение Такемичи решается закрыть дверь… И взгляд опускает.       На полу — видеокассета. Ее едва освещает сочащийся из коридора свет. Закладка, приклеенная к уголку, до боли в желудке знакомая. Выглядит как письмо. Почерк его, Такемичи. Размашистый, резкий…       И Такемичи уверен, что он никогда не писал его.       Но что он потеряет? Умные люди говорят, что никогда не стоит заглядывать в будущее. Всегда есть возможность закрыть перед ним дверь.       Буквально.              

1.      

             — Это, наверное, странно выглядит, да?       Сегодняшний вечер как увеличивающая скорость карусель. Такемичи сидит один, наклонив на отставленный кулак голову. Его мать вышла в ночную смену. Включенный телевизор — единственный источник света в комнате. Такемичи всегда был немного трусливым, и в какой-то части души он жалеет, что ни друзей, ни девушки не осталось, но с другой стороны…       Это должен был увидеть лишь он.       — Да покатит, успокойся уже. На такого лузера смотреть не очень приятно.       Майки говорит то быстро, то резко, видеокассета явно барахлит, но Такемичи все равно узнает его. Майки смеется. Это он, видимо, держит камеру, и она трясется, двигая изображение вверх-вниз.       — Теперь тот я будет думать, что у тебя инсульт, — говорит другой Такемичи. И добавляет приказным тоном: — Успокойся.       Этот Такемичи, которого все любят и помнят, выглядит по-другому. Его плечи расставлены широко, спина выпрямлена. Его шрамы — точно такие же, что сейчас чувствует версия, просматривающая это недокино, — гордо сияют на лице говорящего. Он смотрит прямо в камеру. Взросло. Умно. Зрачки не расширяются, а глаза не бегают по комнате.       — Я давно хотел рассказать об этом… Такемичи? — говорит он. — Наверное, непривычно обращаться своим именем к кому-то другому.       — Просто добавляй ебаную «т», — говорит за кадром Майки, и камера снова трясется.       — Иди нахуй, — по-доброму отвечают ему. Такемичи из прошлого содрогается, потому что он не может быть таким же смелым с главой Свастонов. Никто так не говорит с Майки. — Я был тем, кто содрал те стикеры. Гениальная идея. Интересно, твоя?       — У тебя не бывает умных идей.       Другой Такемичи закатывает глаза.       — Это было неплохо. И я все выполнил, правда. Наверное, стоило тебе сообщать обо всем, что происходило? Например, почему я… почему ты бросил Хинату. Либо почему тебя уважает вся местная мафия? Или боится…       — Тебя никто не боится, Такемитчи.       — В общем. Почему ты познакомился с Майки?       

2.      

             — Можно назвать это твоим заданием, — говорит Такемичи по ту сторону камеры. — В 2017 году Токио сокрушила череда убийств, среди которых оказались уже знакомая тебе Хината и ее брат — Наото. Самая странная часть: вышло так, что я ударился головой и переместился в прошлое…       — Это пиздец как странно звучит со стороны, — закатывает глаза Майки.       — …И оказался в твоем теле.       — А это…       — О боже, — Такемичи из будущего краснеет, — Заткнись. Я не знаю и не думал даже об этом до этого момента… Но что чувствовал ты? — он снова направляет взгляд в камеру. — Вероятно, это как-то сглаживалось до поры до времени. Но в последнее время, как говорит Майки, ты стал вести себя странно, как будто… отсутствовал в те моменты, когда появлялся я…       Голубые глаза Такемичи из будущего расширяются, слезы скапливаются в уголках.       — Не расхнычься здесь только, плакса, — вставляет свое мнение Майки. — Я умоляю.       — И мне жаль, правда. Такемичи, мне жаль. Что происходило в твоей жизни? Ты был как во тьме, или это ощущалось как… Провалы в памяти? Ты стал самым популярным парнем города. С тобой здороваются за руку каждый, кто как бы там ни было втянут в банды. Исключение: неудачники не здороваются. Боятся. Мама, несмотря на твои вечные драки, каким-то образом продолжает покрывать тебя перед отцом. Ты заработал кучу денег на ставках того избитого Майки Киемасы, потому что прекрасно осознавал, кто выиграет. Неделю назад ты самолично бросил Хинату.       Такемичи хмыкает, удивляясь, насколько одинаково они формируют фразы. Словно одна голова на плечах.       — Последнее случилось, — он смущенно сглатывает, — потому что я полюбил Майки.