Человеческий фактор

Человеческим фактором обычно называют тем, что это устоявшиеся принципы и ценностные ориентиры людей, но сегодня это словосочетание стало какой-то... Отдушиной. Он резко выбегает со сцены, чуть не споткнувшись об ножку электронного пианино, над которым стоял пару секунд назад. Так всё достало. Не выдерживает, просто не может. Почему ему нужно смотреть на то, как кто-то забирает его друзей? Под недовольные возгласы сзади уже всё впереди кажется мрачнее. Ноги подкашиваются, тянутся медленнее от манящих слёз, что норовят упасть на пол. Возможно, ему не стоило убегать, а просто терпеть, как это обычно делает. Но никто не железный, никто не сравнится с твёрдостью алмаза, хотя и он бывает хрупким. Шаги увеличиваются в объёме: кажется, что его начинает мутить от такого количества эмоций: только это были торопливые шаги другого человека. — Эди, всё хорошо? «Всё, чтобы не слышать эту глупую рожу», — мысли крутились в голове, заставляя тянуть волосы вниз, заставляя умолкнуть, чтобы никто не видел его таким жалким. — Отъебись, урод, — с губ срывается самое грубое обзывательство, что пришло на ум. Оно всегда терпко на вкус, как крепкий виски. Символично, что и он опьяняет. — Иди ебись со своими друзьями, нахуй я тебе сдался? Но никто не уходит, ни шагов ни назад ни вперёд, будто время стоит на месте: кто-то остановил стрелки часов, или же безвременник нахально оплёл их, распуская прекрасные тончайшие бутоны. — Прекрати вредничать. В ответ непонятное признание; оно режет душу, но не сердце. Совесть уже потеряна в том безграничном болоте одиночества, в котором можно копаться до скончания своих дней. И внезапно.. Тепло. В голове шум, нет ни единого слова, что бы могло снова яростно оборваться и залезть в голову, поражая её как паразит. Наверно, это уже не шум, а завывания солёного бриза океана, который норовит выйти за края берегов лёгкими покачиваниями. Его ноги уже намокли от этой наглости, но это даже хорошо. Эти объятия такие резкие, что становится невыносимо жарко. — Не обнимай меня. Хочешь получить по лицу? — Хочется, чтобы ты понял, что я тебя очень ценю и знакомые не помешают дорожить тобой, как раньше. Они просто друзья, ничего более, — заметив, как он заметно успокоился, прекратив дёргаться, смог продолжить. — Я всегда буду рядом. Как же легко было вывести его из себя и успокоить. Он чересчур непостоянный, изменчивый. Скитающийся по своему лесу в поисках заветного рая, которого так сложно найти. Ресницы то и дело опускались ниже, ведь под симфонии на фоне ему слышались нежные слова, убаюкивающие сознание. Так приятно стало в момент. В груди тепло. Уже нет тех переживаний, которых он боялся, даже есть... Чувства, которых потерял. На немного удалось отыскать улыбку, воцарившую на лице. А она словно лучик света, что осветил эту небольшую комнату и оставил проезжающий яркий свет на стене, будто свет фар от машин ночью. Когда мы не могли уснуть в детстве и смотрели в потолки, то точно встречались с этими страшными, на тот момент, явлениями физики. Он не хочет думать, просто пяля в пол. А может, просто не находилось, что сказать. Не знает и знать не хочет, ведь так хочется хоть на секундочку перестать защищаться от мира и посмеяться со всей души от глупости человечества, да? Руки, как нагретая в пламени сталь, обжигают всё дальше обволакивая в гуще нежности: объятий и пальцев, перебирающих его волосы. Тело покрывается мурашками, потому что это слишком по-доброму, слишком несправедливо для его человеческого фактора. Он протягивает имя, не дожидаясь ответа: — Ты простишь меня? И в ответ только лёгкая улыбка, от которой защекотало и нагрело уши. Он почувствовал себя особенным, или тем, кому доступна эта привилегия: видеть заботливый взгляд. Будто дворец в его одиноком мире, что наконец заполнил душу. — Конечно, солнышко, — и заправляет прядь, которая прилипла от слёз к щеке, за раскрасневшееся ухо. — Эдгар, я же сказал, что всё хорошо. Ты слишком переживаешь. И он поверил. Верил бы каждому слову, хоть что ни скажи, но просить много не станет, чтобы не чувствовать себя приставучим. — Фэнг, я вправду не хотел. Во время очередного всплеска эмоций он вечно предвзятый, не может контролировать эмоции, которые нагло лезут на язык, запутывая там свои узлы. Но он не хотел ругаться. — Знаю. — Просто всё так сразу навалилось, я... — прерывается очередным аккордом электрогитары, отчего Эдгар съеживается. — Я очень ценю твою помощь. — Знаю. Снова этот ласковый тон, снова эти ласковые руки, что ранее напористо сдерживали плектр и создавали мелодию от струн, а теперь крепко сжимают чужое тело. — Вернёмся к остальным? Нет, почему весь мир такой порочный? Мир похож на Уробороса, когда кусаешь самого себя за хвост от сделанной ошибки. И ведь больше не хочется совершать подобное. Ему хочется быть как тот баркас под новым алым парусом: свободно раскачиваясь по волнам без всяких забот, и красоваться перед моряками яркостью внутренней натуры, что принадлежит только тем, кто на борту. — Нет, останься со мной.