Давай будем ненавидеть завтра?

Открыв глаза, парень не сразу понял, где находится. Белые стены, капельницы. -*Где я? Больница? Как я сюда попал?* Рука была зарыта во что-то мягкое. Опустив глаза, журналист замер. Кажется, даже не дышал. На кушетке, утыкаясь макушкой в ладонь, спал Лембтон, его враг. Человек, которого он ненавидел. Или нет? Парень стал водить по волосам. Аккуратно, трепетно, боясь разрушить столь драгоценный момент. Сейчас он казался таким умиротворенным. Руку журналиста неожиданно перехватили и нежно поцеловали, также трепетно еле касаясь. Не выпуская руку, мужчина выпрямился и взглянул прямо в глаза. Такой привычный ледяной взгляд оказался неожиданно теплым и мягким. -Вы уже очнулись? Как вы себя чувствуете?-проговорил беловолосый, трепетно оглаживая костяшки пальцев. -Все в порядке. Как я здесь оказался? -Вы были на задании с вашим другом Джоном и позвонили мне с просьбой о помощи. У вас пулевое ранения, и вы потеряли много крови. По пути вы упали в обморок ,и я приказал доставить вас в больницу. -Ясно. До парня вдруг дошел абсурд данной ситуации. Лембтон, который пытался убить его, сейчас сидит и гладит его руку, а перед этим сам журналист гладил его по голове. Покраснев до кончиков ушей, парень одернул руку и весь сжался. Лембтон взглянул на него и, кивнув каким-то своим мыслям, встал и направился к выходу из палаты. -Думаю, мне пора ,мистер Линч. Поправляйтесь. Он что, расстроился? Журналист попытался вскочить, но почувствовал резкую боль в районе груди. Поморщившись , закричал. -Стой! Я не хотел тебя расстроить. Просто...-повисла тишина,журналист тяжко вздохнул-Просто, мы вроде как враги и ненавидим друг друга. Мужчин обернулся, пересек палату в несколько шагов и крепко прижал юношу к себе. -Давай будем ненавидеть завтра? Они сидели в объятьях друг друга, и теперь уже Лембтон гладил Линча по черной растрепанной макушки, пока тот мирно посапывал в таких надежных объятьях. Конечно, часы посещения давно закончились, но разве имели права санитары разрушить такой трогательный и хрупкий момент? И, конечно не о какой ненависти не могло идти и речи.