Гамлет в аляпистой кофте

Окон в репетиционной нет. Включена только пара ламп. Чонсу горбится над синтезатором в полутьме и с ночи еле может разглядеть сухими глазами клавиши, которые размываются, словно кляксы от перьевой ручки. Если быть до конца откровенным, он не спал. Разве что придремал на полчаса в страдабельном умате — слишком много он драматизировал всю ночь для сна. Алё, какой сон, когда можно так круто провести время? Чонсу в миллиардный раз трёт слипающиеся глаза и тыкает ватным пальцем на клавишу с самым высоким звуком. Тут же морщится. Звонкая трель ещё недолго барабанит по голове изнутри и утихает. Тогда Чонсу — так же вяло и с камнем в три тонны на сердце — нажимает на клавишу с другого конца. Низкая нота успокаивает. Чонсу тыркает её раз двенадцать, прежде чем снова потерянно и отсутствующе уставиться в синтезатор. Чёрт его дёрнул так рано проснуться (просто встать — он же не спал, да) и припереться в репетиционку. Нормальные люди в пять утра досматривают свои экшн-сны, где спасают планету от инопланетян вместе с армией белок, а не прокручивают в голове мысли о бренности бытия по сто тридцать шестому кругу. Пальцы-крюки сами начинают непослушно наигрывать мелодию долбаных «Пиратов» с их долбаной волей и долбаными мечтами. Чонсу, как только осознаёт, что ж такое он играет, тут же отрывает руки от синтезатора, как от раскалённого металла. Хотя от «Test me» его тошнит куда больше. Если не считать репетиции — он сыграл и спел эту хреномундию раз двадцать пять. По горло уже игривое «сделаю я это или нет» — как Гамлет, ей-богу. И если бы Чонсу сейчас задали вопрос: «быть — или не быть?», он бы с готовностью ответил «не быть». Он и сам не знает, с каких пор стал таким унылым и до тошноты кислым. Что ни день, так рожу на варёные креветки вместо лимона можно выжимать. Чонсу забивает на головную боль и, подперев ладонью подбородок, бахает локтём по клавишам. Кажется, от этого шума проснётся всё агентство — даже какой-нибудь там Бан Чан с другого крыла прискачет со сковородкой в руках, готовый вырубить нарушителя спокойствия. Но в коридоре по-прежнему тихо, и Чонсу ещё не валяется на полу с шишкой от чугуна. Решив не насиловать любимый синтезатор и нелюбимого себя, Чонсу с громадным усилием поднимается с высокого стула, подаренного прелестным Джунханом. Вот правда, спасибо ему, а то иначе ноги уже отсохли бы до камбэка. Всё ещё сгорбленный, Чонсу плетётся по коридору в сторону кухни около их комнат. По дороге он расстёгивает кофту, которую зачем-то нацепил, хотя на улице уже двадцать градусов, август и смог. «Зато в ней уютнее», — утешает Чонсу сам себя. Мозг и память нашёптывают ему мерзким голоском: «именно её он у тебя забрал на день», — и Чонсу мастерски игнорирует своё сознание, стараясь не обращать внимания на зацикленные мысли. Нигде в коридоре тоже нет окон, прямо крепость какая-то, будто айдолам нельзя и на свет белый взглянуть, — но на кухне одно точно есть. Чонсу открывает дверь бесшумно, словно кошка, и, не успев воплотить в реальность фантазии распахнуть окно и надышаться сжавшимися лёгкими липкого летнего воздуха, вздрагивает от силуэта в предрассветном мареве. Силуэт тоже горбится, тоже подпирает рукой подбородок — даром что синтезатора нет. Но этому силуэту синтезатор ни к чему. Ему, видите ли, бас-гитару подавай. Джуён нехотя оборачивается на открывшуюся дверь и застывшего там (с таким же застывшим сердцем) Чонсу. Щурится в своих очках, пытаясь разглядеть, кто там, и в это время Чонсу восстанавливает пульс и дыхание, — а то чуть не испустил дух на месте. Стоит Джуёну узнать в ночно-утреннем кухонном монстре Чонсу, как он крупно вздрагивает, а глаза у него тут же вылупляются, желая рассмотреть всё-всё-всё. Чонсу ёжится от такого воодушевления, закрывает дверь и проскальзывает глубже в комнату. Свет не включает. — Ты чего? — голос у него сиплый, как бывает после истерик с криками, хотя у Чонсу все эти срывы внутри на глубине Марианской впадины. Джуён молчит довольно долго, попивает чай с сёрбаньем и смотрит то в окно на соседнее здание, то на взявшего пакет молока Чонсу. Потом всё же откашливается и роняет простое: — Не спится. Выглядит он подавленным. Как будто под многотонным прессом жали, жали — да не дожали. Хандра впечаталась в его лицо, словно родимое пятно, и от такого Джуёна становится не по себе. Чонсу уже привык к его гримасничанью, вечному мурлыканью песен под нос и заоблачным децибелам голоса в обыкновенном разговоре. Отстранённый и молчащий Джуён — настоящая пытка. Вдруг он открывает рот и невпопад говорит: — Прости, что без спроса взял твою кофту. Я… не заметил, что она чужая, — опустив стеклянный взгляд, Джуён неловко трёт шею. — Надеюсь, она стала родной, — Чонсу усмехается и только через несколько мгновений понимает, какую глупость сморозил. Теперь ему хочется удавить не только нежеланные чувства в груди, — но и себя. Как можно было так тупо, прости господи, подкатить к тому, кто… кто, ну… «да не нравится он мне!», — скажите? Джуён на такой выпад улыбается, и в его тёплых глазах развеивается пелена, словно он прозревает. Чонсу делает больно его просветлевшее лицо; Чонсу не хочет, чтобы на него так реагировал тот, на кого он сам так реагирует. Проще говоря — Чонсу не желает взаимности. Даже если вдруг (это ещё не стопроцентно!) у него и есть какие-то чувства. Потому что ему кажется — из чувств у него только фрустрация, прострация, апатия и раздражение. Влюблённость сюда никак не втюхивается. Зато сам Чонсу медленно, но верно втюхивается кое в кого. Кое-кто поправляет майку и радостно (хоть и устало) кивает: — Ага, стала. Такая тёплая! — Джуён почти неслышно хихикает, видимо, вспоминая тот день, когда случайно стырил кофту Чонсу. — Реально уютная! Ты где её откопал вообще? Чонсу сразу тушуется, потому что айдолу не пристало ходить по всяким рынкам и искать какую-нибудь кофту. Она у него немного всратая, на самом деле — молния плохо застёгивается, капюшон кривоват, огромные красные пятна на сером фоне — дизайн так себе, да и больше на три размера. Вот почему она была как раз Джуёну. Тот, кстати, выжидающе смотрит, ему хочется узнать ответ — значит, не из вежливости спрашивал. — На рынке в Кояне, — со вздохом сдаётся Чонсу. Он думает, Джуён сейчас скривит нос или отныне и навсегда будет шутить про нищенство, но тот лишь улыбается шире. — Класс! Тогда съездим туда как-нибудь вместе, тоже себе такую хочу. Прикинь, парные будут! — Джуён даже говорить начинает громче, а взгляд у него светится ярче всех улиц Сеула ночью. От его радости солнце поднимается ещё выше и в кухню проникает первый тонкий лучик. Чонсу наконец тоже, поджав губы, улыбается, но совсем скромно. Он выпивает залпом стакан холодного молока, вытирает «усы» и загоняется, что не бережёт горло. Но он же не лошадь (хотя пашет будь здоров), чтобы в загоне всю жизнь быть, поэтому отмахивается от подобных мыслей. Пока Чонсу орудует мухобойкой для размышлений в своей голове, Джуён бесшумно встаёт со стула и подходит к нему. Кладёт тёплую ладонь на плечо, с которого сползла огромная кофта, поправляет ту — и не убирает руку. Чонсу вопросительно смотрит, стараясь унять сердцебиение. Разумеется, тщетно. — Может, — смущённо начинает Джуён и другой рукой, не доводящей Чонсу до инфаркта, чешет нос, — мы будем меняться кофтами иногда? Мне твоя очень нравится… А моя такого же размера и капюшон у неё большой — ты же любишь капюшоны, да? И она в целом красная, тебе вроде нравится красный. Она тоже… тоже не брендовая, обычная, ты её видел, но она тёплая, правда, она хорошая! И ещё… Джуён тихо и увлечённо тараторит, иногда заикаясь и повторяя одно слово дважды, постоянно облизывает губы и стреляет взглядом в удивлённые глаза Чонсу. Тот в неком порыве, будто ветер сдувает всю логику в его голове, сам хватается за чужие плечи и прерывает тираду, когда видит дрожащие губы и шмыгающий нос. — Эй, эй, Джу, стой, — Чонсу прикусывает язык. Вырвалось, твою мать. Но времени страдать нет, надо утешать этого самого «Джу», — что с тобой? С самим собой-то у тебя что, а, Чонсу? — хочется спросить. «Джу» для тебя должен быть Джуёном, а ещё лучше — просто Ли, ты же старше. Но нет, прибило тебя влюбиться в того, кто чуть не плачет перед тобой теперь! Это всё Чонсу истерично думает в голове, стараясь самому не сорваться на плач. — Прости, это… — Джуён на секунду прячет слезящиеся глаза в ладонях, вытирает их и снова убито смотрит, — давление, наверное. Так много работы, что я… Он не заканчивает, потому что голос дрожит. Джуён глубоко дышит через открытый рот, бегает взглядом по всей кухне и, немного успокоившись, принимается кусать губы. Чонсу бы их поцеловал да не имеет права. — Слушай, — нежно говорит он, надеясь, что не звучит как безнадёжно влюблённый идиот, — я тебя понимаю. К тому же ты после болезни, усталость могла накопиться. Но всё это преодолимо. Чонсу отваживается и неотрывно смотрит в красноватые от недосыпа и слёз глаза, а потом так и вообще смелеет — берёт чужие руки в свои и поглаживает большими пальцами. Неожиданно вместо тахикардии он получает отдалённо знакомое ласковое чувство. Что-то напоминающее мамину безусловную любовь. — Ты с этим справишься. Я в этом уверен, я же вижу твои старания со стороны, — Чонсу, мягко улыбаясь, сжимает ладони Джуёна покрепче и отпускает. Джуён тоже смотрит на него и, приоткрыв искусанные губы, тихо признаётся: — Ещё мне тебя мало. Не хочу, чтобы звучало в укор, но… — он тупит взгляд и заламывает руки, — ты всегда отстраняешься. Я и так, и сяк изворачиваюсь, мне за себя уже стыдно, что донимаю всех, а ты, ну, отворачиваешься. Если это из-за моего поведения, я постараюсь исправиться. И тут стыдно становится уже Чонсу. Кости буквально воспламеняются от чувства вины, которое сдавливает под разными углами и обливает сердце кислотой, что оно всё громче и отчаяннее шипит. Чонсу понимает, что дрожит и трясётся осиновым листом, когда Джуён обнимает его. Осторожно, бережно, неловко. — Я думал, после того выступления без Джисока у нас всё в гору пойдёт, а оказалось… как оказалось, — шепчет он в высветленные волосы. Чонсу помнит то выступление. Ещё бы он забыл, как остолбенел во время первого припева, когда у Джуёна голос сорвался. Стало страшно как за себя — Чонсу готов был позорно убежать со сцены, чтобы проплакаться в туалете под песни Ланы Дель Рэй. Хотя ошибся-то не он. После выступления ему пришлось успокаивать Джуёна в туалете (но без Ланы Дель Рэй с её «летней грустью»), который чуть не сломал себе руку об стену. Джуён злился так, что пар из ушей валил, а все люди в округе старались избегать его, будто он смерть с косой. Вот тогда Джуён и подумал, что Чонсу не отталкивает его, а просто стесняется открываться. И тогда же Чонсу подумал, что слишком спалился перед Джуёном в своих дурацких и бесполезных чувствах. — Прости, — чётко произносит Чонсу, крепче обнимая и зарываясь носом в костлявое плечо. — Мне не стоило так себя вести. Джуён понимающе гладит по спине, кивает и не торопится отлипать. Конечно, он не подозревает, что стояло за отрешённостью Чонсу, но его это ранило, — а значит, это ранило и самого Чонсу. Вот так вот его чувства работают последние полгода. За время, пока они обнимаются, молоко успевает нагреться, кухню заливает неяркий рассвет, а чай Джуёна остывает до невкусной жижи. Чонсу первый ощущает неловкость от долгих объятий и аккуратно выпутывается из длинных рук Джуёна. — Я очень постараюсь больше так не ломать трагикомедий. На эти слова Чонсу с серьёзным лицом Джуён искренне смеётся, ещё слегка похлюпывая носом и вытирая остатки слёз. Они до сих пор стоят запредельно близко, и сердце в ушах стучит жутко громко — у Чонсу каждый раз трепещут ресницы и бабочки в животе при таком детальном рассмотрении Джуёна. Кажется, на сцене он невозможная кукла с идеальными пропорциями, а вблизи — не очень ровные зубы, одна бровь выше другой и излишняя худощавость. Но Чонсу такой неидеальный Джуён нравится в сто крат больше. Родной. Как кофта — аляпистая, зато уютная. — Ну что, — лыбится родной и уютный Джуён, — мир? Он суёт свой правый мизинец прямо под нос Чонсу. Тот смотрит то на палец, то в глаза Джуёну, а потом тоже широко улыбается. — Мир. И протягивает свой мизинец, удостоверяя клятву.