Сёгун

      Яэ цепляется тонкими пальцами за ворот расшитого дорогими нитями кимоно и тянет — вниз, на пол; стремится к большему — к чувству полного единения, чтобы больше ничего между ними не было — только пара тихих смешков и коротких вздохов.       Одеяния Эи — дорогая ткань — волнами стекают на футон.       Яэ чуть смеётся — вот она, великая Электро Архонтка, смущается от собственной наготы — смущается как малое дитя перед первым поцелуем. Яэ чуть смеётся и жмётся к чужой груди — пылко, страстно, как жалась давным-давно, когда ещё небо над ними было чистым — когда невзгод они ещё не знали.       — Я скучала.       — Я знаю.       Эи улыбается, гладит по спутанным волосам. Она тоже скучала, тоже желала этой встречи — как божьего откровения, как спасения. Эи улыбается и коротко целует — в губы, в нос, в щёки — Яэ кажется такой невозможно маленькой, когда держишь её лицо в руках.       Эи тянет в отместку — хаори спадает с плеч. На Яэ так много одежды, когда Эи уже нага.       — Ничего не меняется, — улыбается нежно-нежно, помогает рукам Эи своими — хакама летит на пол — всего лишь яркая тряпка на тёмном полу.       И верно: ничего не меняется. Всё тот же футон, те же неловкие улыбки и нежные взгляды — будто бы не было разлуки, будто бы не было совсем ничего — они, юные и влюблённые, только недавно пряталась в тени сакуры от Макото и Сайгу и целовались.       Яэ тянется запечатлеть поцелуй на шее, груди, ниже и — замирает. Замирает, потому что видит её — метку электро на шее — знак, что это тело фальшивка — и мнимое счастье рассыпается в её руках.       Это не настоящая Эи.       Это всего лишь кукла с душой Эи.       И в любой момент сознание куклы может заглушить сознание Эи.       Это не Эи. Это Сёгун.       Бездумно впивается в плечо зубами, а взгляд с метки не сводит — Эи шипит.       — Яэ, — тихо.       — Яэ, — чуть громче.       — Яэ, — повышает голос.       Яэ разжимает зубы, смотрит — дальше носа не видит. Вдох. Выдох.       — Прости, — и тихо добавляет: — кажется, всё же ничего не выйдет.       И ещё тише:       — Ты знаешь, меня раздражает Сёгун.       Сёгун — не Эи. Сёгун Яэ не любит. С Сёгун она быть не хочет. И именно у Сёгун на шее клеймо — знак фальшивки.       — Яэ, — зовёт, — сейчас это моё тело, — говорит, — Сёгун здесь нет.       — Здесь нет, — смотрит прямо в глаза, — а там — есть. Вы теперь неразлучны.       — Яэ…       — Я знаю, что другого тела у тебя нет, — быстро произносит, стараясь сохранить спокойствие, но всё же срывается: — Знаю!       Знает, но принять не может. Не с Сёгун совсем она сбегала с храмовой службы. Не с Сёгун совсем она целовалась на закатах. Не с Сёгун совсем она встречала рассветы на вершине какой-то безымянной горы.       Но всё равно податливо тянется ближе — внутренне шипит, но выбора особенного у неё нет. Но у Эи другого сосуда нет. Но у неё другой возможности быть рядом с Эи нет.       — Я просто не могу привыкнуть, — она утыкается носом Эи в шею, позволяет себя обнять и снова смотрит на метку, — к этому.       Метка — маленькая и бледная — кажется чем-то инородным. Яэ проводит по ней подушечкой пальца, слегка корябает острым ноготком и тихо смеётся, когда Эи вздрагивает. Метка — маленькая и бледная — знак подделки, знак, что Эи и Сёгун связаны — тонкая грань, и Яэ с упоением понимает, что власть над этой хрупкой чертой в её руках.       — Мне нужно время.       Эи вздыхает: коротко, нежно, Яэ даже кажется, что с некой благодарностью; гладит её по волосам, задевает ушки, возвращается к лицу и целует.       — Ты ведь ждала меня, и я подожду.       — Эи, — хитро скалится, — я ждала целую вечность.       — Значит, я подожду две.