Поцелуй солнца

Солнце сочилось сквозь неплотно затянутые гобеленовые шторы. Его тонкие, неприхотливые струйки капали на ковёр, мятые простыни, а после и добирались до лица Холмса старшего, пробуждая сонные недовольные морщинки. Обычно ни Грегори, ни Майкрофт не нежились в постели подолгу, едва ли позволяла закалка, благодаря которой они подскакивали, как ужаленные, с кровати, в ожидании того, что очередной день будет насыщен погонями и суетой. Пробурчав что-то невнятное, Холмс отвернулся от гнусных лучей солнца и лёг лицом к Лестрейду. Майкрофтом резко овладел сиюминутный страх, который тут же погас. Перед ним был далеко не чужой человек. Более того, этот человек его обнимал, а вчера и вовсе успокаивал во время грозы. — Всё хорошо, — внушал себе Холмс, — Всё хорошо. И внезапно, посреди утренней тишины раздался до тошноты знакомый звон будильника. Молча негодуя и проклиная от всего сердца незатейливый мотив злосчастной мелодии, Майкрофт внезапно решил притвориться спящим, хотя бороться с желанием остановить звон будильника было тяжело. — Ох, — простонал от злости Грегори, — И какого черта звонит эта проклятая зубодробилка? — Лестрейд вылез из-под одеяла, тут же подмечая, что его возлюбленный ещё спит. Подойдя к тумбочке, мужчина провёл пальцем по экрану телефона, тем самым отключая будильник. — Ничто не испортит этот день, — твёрдо заявил самому себе Грегори. Майкрофт ещё лежал спиной к окну, но спящим уже не притворялся. Он и вправду задремал, нежась в мыслях о волшебном утре. Лестрейд внезапно отвернулся от окна и, подойдя к кровати, сел на пол. Он стал ждать, пока возлюбленный повернётся к нему. Солнце тем временем уже беспрепятственно заливало светом комнату. Будто вдали от лондонской суеты, здесь, в этом доме, всё было иным. Из тишины, отрезвляющей весенней прохлады и этих не ясных до конца отношений Майкрофта и Лестрейда складывалось занимавшееся утро. Грегори сидел у кровати, теперь уже выжидая пробуждения возлюбленного. Тот утопал в мягкости подушки. Майкрофт не знал, будет ли ему ещё так хорошо, как этим утром. Вставать не хотелось совсем и Холмс старший перевернулся на спину, лёг звёздочкой, раскинув руки в стороны. Поддавшись какому-то детскому порыву, Майкрофт начал водить руками и ногами вверх—вниз, представляя, будто лежит в снегу, хотя на самом деле лежал на одеяле. — В конце концов, это моя кровать, — рассеянно подумал он, продолжая шуршать простынями и одеялом. — Доброе утро, Майкрофт, — произнёс Грег, отчего Холмс от неожиданности свернулся калачиком. Он обхватил руками колени, а затем выпрямился во весь рост, повернулся к окну и зажмурился от пролившегося на лицо солнца. — Доброе, Грегори, — сонно промурлыкал Холмс старший. По его довольному кошачьему лицу Лестрейд сразу понял — спалось божественно, поэтому необходимость в вопросе отпала. — Ты выглядишь счастливым, — произнёс Грег, наблюдая, как Холмс старший лежит, умиротворенно глядя в потолок. — Грегори, ты просто волшебник, — улыбаясь, говорил Холмс старший. Его слова никак не вязались с тем Майкрофтом, которого знал Лестрейд. Перед ним сейчас был будто другой человек, — Я чувствую себя таким... отдохнувшим, — казалось, он немного испугался своих слов. — Я очень рад, что смог хоть чем-то тебе помочь. — Чем-то? Такой ты себе шутник, — ответил Холмс, поворачиваясь к возлюбленному лицом. — Как ты, чёрт возьми, это делаешь? — Делаю что? — непонимающе глядя, спросил Лестрейд. Затем он, решив подыграть, принял более серьёзный вид, — Ловкость рук и никакого мошенничества. Майкрофт заулыбался вновь, жмурясь от слепящего солнца. — О, я никогда в Вас не сомневался, господин-инспектор. Лестрейд был рад, что теперь любимый человек обращался к нему по званию только в шутку. Раньше этот приём «звать не по имени» был у Майкрофта в неплохом ходу. Разумеется, он знал имя детектива—инспектора, но будто боялся сократить длинный тянущийся словесный хвост, заменив его кратким «Грегори». Это был особый этап, который был пройден давно, во время одной из первых прогулок. Сначала, будто оговорившись, Холмс старший перешёл с Лестрейдом на «ты», а после, через несколько дней решился назвать его по имени. Иногда, вспоминая, каким молчаливым и замкнутым Майкрофт был вначале, Грегори не верил самому себе, прямо как сейчас. Его возлюбленный испытывал счастье, которым заражал. Это бесспорное достижение говорило о том, что Майкрофт всплывает со дна. Холмсу старшему становилось легче. Он больше не был одинок и чувство того, что рядом есть такой человек, как Грегори согревало его и заставляло улыбаться чаще. Однако, отпустив мысли о Лестрейде, Холмс старший резко переменился в лице. Мимикой ничего не выражалось, но глаза испуганно раскрылись. Он вскочил с кровати, отгоняя ещё не до конца ушедший сон. — Боже, Грегори, какой сегодня день недели? — взволнованно спросил Майкрофт, почти таращась на возлюбленного. — Воскресенье. — Неужели? — изумился Холмс и сел обратно на кровать. — Я сам был порядком удивлён, что сегодня не понедельник, — кивнул Лестрейд. И вдруг Майкрофт засмеялся. Искренне, звонко, открыто. Это начисто обескуражило Грега. Представить этого было бы никак нельзя. Надо было только увидеть. — Грегори, это что же получается, — сказал наконец Холмс, хватаясь за лоб, — Я назначил день встречи в кафе, будучи абсолютно уверенным, что мы встретимся в воскресенье... — Но ты перепутал день. И вдобавок спутал меня... — И получается, что мы должны идти ужинать сегодня в 5. — Именно так, Майкрофт. — Я, кажется, перестарался, — виновато улыбаясь ответил Холмс старший. — Нет, это просто просто невозможно!— вдруг воскликнул Лестрейд, — Ты каким-то невероятным образом предвидел негативный финал субботнего ужина и подсознательно перенёс встречу на день вперёд. Твоей гениальности нет предела, Майкрофт! — последнее высказывание выражало явное восхищение Холмсом. — У меня всегда было хорошее чутьё. Но это также не отменяет моей сообразительности, — немного гордо отозвался политик. Однако, эта гордость развеялась через мгновение, когда он, расправив руки, рухнул обратно на кровать, — О, Грегори, неужели я могу просто полежать в постели? Неужели мне не нужно никуда срываться? — Прямо сон какой-то, — согласился Лестрейд, ложась рядом с возлюбленным. — Слишком хороший сон. Мне от таких порой даже приторно. — Едва в это верю, но, кажется, всё происходит на самом деле. Легла несмелой волной тишина. В лучах солнца двое мужчин изучали друг друга, прислушиваясь, присматриваясь, прикасаясь. Будто каждый хотел узнать другого заново, при ином освещении, в отличном от прежнего месте и времени. Солнечный свет был своего рода лакмусовой бумажкой, показывающей естество, призмой, открывающей новый взгляд на обыденные вещи. Это новое открывшееся зрение мужчины дополняли прикосновениями, словно желая удостовериться в происходящем. Они будто проникали друг в друга через кожу. Это волновало обоих, приятно согревало с левой стороны груди. Лестрейд не мог отвести взгляда от глаз Майкрофта, которые играли новыми красками в солнечном свете. Был это чистый аквамарин, голубой топаз или две драгоценные капли далёкого моря, Грег не мог решить. Майкрофт изучал Грегори осторожными прикосновениями пальцев, приподнявшись на локтях. От рук к плечам, от плеч к ключицам, от ключиц к шее, от шеи к подбородку, от подбородка к губам. — Ta chaleur est comme un baiser du soleil, — проговорил Холмс и провел пальцами по шее Лестрейда. — Это значит что-то приятное. Так звучит, — Грегори перехватил руку возлюбленного и начал поглаживать большим пальцем. — Почти угадал. Я сказал: «Твоё тепло похоже на поцелуй солнца». — Оно целовало тебя? — Давно. Ещё когда я был ребёнком. Всё было таким ослепительным, будто засвеченным вспышкой плёночного фотоаппарата. Мало, что сохранилось в памяти с того времени, — последнее прозвучало из уст Холмса несколько скупо. Сложно было понять, помнит ли он хоть что-то на самом деле. Но в его словах было очевидное горькое послевкусие. Его-то Лестрейд и почувствовал. — И тебя больше... не целовали? — Нет. Хотя, это, наверное, приятно. Не могу знать. — Приятно, поверь мне на слово. Особенно, если искренне. — А ты знаешь, каково это? — Знаю, потому что я всегда получал прямо противоположное. Их взгляды пересеклись. — Тогда, в кафе, я не ответил на твой вопрос. Не успел. — Какой вопрос, Грегори? — Ты спросил, что у меня к тебе. — И ты знаешь, что ответить? — робко и тихо спросил Холмс старший. Достаточно тихо, чтобы было понятно — чувства возлюбленного заботят его сейчас больше всего. — У меня к тебе любовь, Майкрофт, — опуская глаза, ответил Лестрейд. Холмс потерял из вида то, чем так долго любовался в переливающемся свете. Эти тёмные, глубокие, как чернильные пропасти, глаза были дороже любых других. Эти черты, мягкие и сглаженные, казались роднее остальных, это тепло, дающее безопасность и греющие надежды, невозможно сравнить ни с чем другим. А всё потому, что тот, в ком Холмс старший безнадёжно пропал был Грегори Лестрейдом. Потому что он, Майкрофт Холмс, впервые в жизни полюбил по—настоящему. Так ведь по—другому зовётся притяжение? Грегори поднял глаза, ожидая ответа. Но Холмс молчал, ощущая, что слова возлюбленного стали для него облегчением, что они откликнулись внутри. Не было страха и тревоги, будто речь шла о чём-то столь тривиальном, сколь разговор о погоде. Майкрофт чувствовал спокойствие, будто подтвердились его догадки, которым он посвящал небольшую крупицу своего драгоценного времени. Грегори осторожно приблизился к нему так, что голова оказалась на плече возлюбленного, а пальцы переплелись. Щека Холмса касалась щеки Лестрейда. Им обоим было хорошо. Будто каждый дал на всё дальнейшее своё молчаливое согласие. Выждав несколько мгновений, Грег оставил нежный поцелуй на шее Майкрофта и на его щеке возле самого носа. —Tout mon amour t’appartient, *— ответил Холмс старший, прикрыв глаза. В то воскресное утро солнце поцеловало его во второй раз.