их дивный новый мир

      Ника вздыхает, огорчённо рассматривая синеющие круги под глазами в заляпанное следами от пальцев зеркало в школьном туалете. А ведь могло бы быть прямое попадание в ну просто идеальный образ: белый верх — рубашка, застегнутая на все пуговицы с накрахмаленным воротником; чёрный низ — юбка ниже колен без всяких катышек; русая коса (почти) до пояса; выразительные голубые глаза. Все, как требуется, и вот, на те вам — следы усталости от зубрёжки конспектов по истории Новейшего Времени этой ночью.       Надо бы у одноклассниц попросить пудру, наверное. Незачем всем остальным знать, что отличница, староста класса, да и вообще гордость всей школы не успела выполнить все уроки в положенное время с шести (сразу после музыкалки) до девяти вечера и поспать положенные восемь часов.       Ника неуверенно переступает с пятки на носок, покачиваясь перед зеркалом, не решаясь возвращаться в класс. Не из-за мешков под глазами, это ладно, переживёт как-нибудь. Просто…Нике не нравится ее новая соседка по парте. Аглая — странная. И вовсе не потому, что она практически всегда молчит, рисует глаза на полях тетрадок и изредка бормочет себе что-то под нос. А потому, что всем в классе известно, куда и кто ночью забрал ее родителей.       Это Нике Катя сказала, той вроде Света, а та узнала от…Ника не помнит от кого, но в принципе это и не важно. Главное, что про Аглаиных родителей знали все, как Отче Наш и Конституцию, а также все десять признаков предателей Родины. Как и требуется уставом.       Ника за пару уроков уже успела заметить, каким взглядом учителя очень часто глазеют на Аглаю. Будто та сейчас вскочит и начнёт что-то кричать, размахивая бумажками. Но Аглая смотрит всегда только в свои записи и вздрагивает, стоит ей с Никой соприкоснуться руками лишний раз. Не смотря на это, Тамара Васильевна все равно Нику предупредила, угостив перед этим чаем с печеньем в своём кабинете, чтобы та, конечно, как следует по Уставу с Аглаей дружила, помогая той начать жить правильно, но если вдруг что — сразу сообщала ей, Тамаре Васильевне, или директору.       Все-таки весь сад не стоит одного не изведённого сорняка, не правда ли? — сказав это, Тамара Васильевна тогда любовно смахнула несуществующую пыль с пары маленьких икон на своём письменном столе.       Нику вырывает из мыслей несносный звонок, что тонко визжит свою не слишком мелодичную трель, и она спешит на урок, переживая. Как она должна подружиться с Аглаей, если та и слова ей не говорит?       На биологии Ника старательно, чуть ли не высунув язык от усердия, записывает за учительницей термины и определения. Край глаза против воли ловит силуэт соседки — та царапает на пожелтевшей бумаге кончающейся ручкой новый глаз: зрачок и радужка выходят неплохо, а вот ресницы откровенно все портят. Аглая невозмутимо оставляет как есть и приступает к новому, не замечая, что на тетради валяется чёрный волос, выпал видимо из ее коротко стриженных под каре. Нику бесит халатность, это же, черт возьми, чёрный волос на пусть и не слишком белой бумаге, но все равно выделяется, как это терпеть можно??       Она прослушивает лекцию, смотрит уже не тайком, а полноценно, двумя глазами, внутренний перфекционизм попросту душу изъедает, пока она вдруг не натыкается на болотисто-зелёный и такой тяжёлый взгляд Аглаи в ответ. Под ним становится вдруг так неуютно, хотя соседка даже не хмурится. Ника выдерживает игру в гляделки ещё секунд семь, потом тянется к чужой тетради, сметая невыносимый волос на пол, и тут же вся переносится обратно себе. Перед тем, как уткнуться обратно в конспекты ловит от Аглаии странное движение — она улыбается. ~~~ — Ну что, — Ника двумя руками держит школьный ранец, от неловкости закусывает нижнюю губу, но тут же прекращает, вспоминая, что мама снова будет ругать за вредную привычку, — к тебе или ко мне?       Аглая издаёт сухой смешок, будто с какими-то надрывом. Ника недовольно хмурит брови, потому что не понимает, что тут смешного. Им же надо делать где-то совместный проект по истории? Что-то зачастили учителя с такими большими внеклассными заданиями, при чем самого себе партнёра не выберешь, с кем сидишь, с тем и делай. Вроде, должно помочь классу сплотиться. За одиннадцать лет не слишком получилось, чего сейчас стараться — думает Ника, но вслух вопросов не задаёт. Как учили. — Фраза такая… — Аглая прячет улыбку, и без неё ее лицо становится сразу таким сероватым, унылым. — Неважно. До меня пять минут идти, а тебе вроде на троллейбусе ехать. Давай ко мне домой. — Хорошо. — Ника выхватывает из кармана куртки телефон, надо же маму предупредить.       «С той девочкой?» — Ника читает в ответном сообщении типичную мамину интонацию, будто она перед ней стоит и глаза презрительно закатывает. «Ладно. Не задерживайся. И не нахватайся лишнего.» ~~~       У Аглаи дома пахнет петрушкой. Просто отвратительно. Ника петрушку не переносит, хотя мама ее постоянно в суп добавляет. Тогда она молчит, молчит и теперь. Просто еле заметно морщится, вдыхая квартирный воздух.       У Аглаи дома тесно. Хотя квартира вроде большая. Двухкомнатная. (Нике интересно, кто за неё платит, если…снова не спрашивает. Ника привыкла давать ответы, нежели задавать вопросы.) Просто вокруг так много всего — комоды, шкафы, стеллажи, все такое коричневое и каштановое, мягкие обои серо-голубого цвета, зелёное ковровое покрытие на полу. Все пыльное, старое, навевает легкое чувство ностальгии и уюта даже у Ники, которая привыкла жить в бело-чёрном, выдраенном до блеска мире.       Ника выхватывает взглядом мягкую игрушку неведомого существа, грубо сшитого нитками — Аглая поясняет, что это щенок, но не даёт никаких комментариев, набор разносортных подушек на диване с пледом под леопарда, потрёпанную карту мира на стене, которую повесил давным-давно отец Аглаи, остановившиеся часы с замершей на полпути кукушкой, стопку ежедневников датированных годом, который был лет десять назад. — Мне нравится писать в таких, — пожимает плечом Аглая, открывая один — Ника видит все те же глаза и какие-то непонятные закорючки. — Французский. Мама знала, меня учила, — Аглая говорит спокойно, не бравируя, не доверяя Нике секрет, не замечая ее испуганно расширившееся глаза, ведь иностранные языки уже лет двадцать в школе не преподают. Нигде не преподают. Доступ к ним только у дипломатов и есть. А простым гражданам зачем? Абсолютно не зачем. — И ты…знаешь? — Tout ce qui n'est pas de la prose, alors la Poésie, et ce qui n'est pas la Poésie, c'est la prose, — Аглая говорит, будто мурчит, в глазах нет дьявольского блеска, она просто делиться, не искушает.       Ника теряется. Наверное, это как раз то, о чем ей и надо Тамаре Васильевне рассказать, но в конце концов — Аглая сама ничего не учит, всего лишь помнит, это пройдёт.       Очень скоро, побывав в чужой квартире не один раз — проект долгий, требует времени, Ника привыкает к петрушке, она, оказывается, не так уж и плоха, а ещё Ника понимает, что цепляют ее здесь больше всего — полки. Пустые, пыльные полки. Они везде, в каждой комнате. На них иногда валяются статуэтки в виде лягушек или сов, блюдца, расписанные в гжель, но больше ничего. — Книги, — однажды вдруг поясняет Аглая. — Там раньше были книги.       Она сидит на кухонном столе, пьёт крепкий и горький чай, и пишет свою часть текста, расположив тетрадку на коленях. Пальцы у неё по аристократичному тонкие и бледные. А почерк отвратительный, Ника его еле разбирает, зато слова в предложения у неё складываются очень ладно. Ника один раз поинтересовалась, почему Аглая не принимает участия в создании классной стенгазеты, та не ответила, только посмотрела будто жгучей крапивой ужалила. — Потом все забрали, — Аглая говорит мимоходом. — Почему? — Не положено. — Что?       Аглая долго на неё смотрит. — Читать такое — не положено.       Ника понимающе кивает. Некоторая литература только отравляет сознание. ~~~       Аглая живет не одна, а с бабушкой. Ника ее даже не видела толком, она сидит в своей комнате, в кресле-качалке, и иногда зовёт Аглаю, так тихо, что Ника даже не всегда слышит это робкое «Агаша», зато та каждый раз срывается и выбегает из комнаты, даже если обрывает этим Нику на полуслове. Потом возвращается и, как ни в чем не бывало, спрашивает — на чем мы остановились?       Агашей ее в классе никогда не зовёт. И Ника не решается.       Но с ней интересно. Ника ловит себя на этом. Аглая знает много, много думает и хорошо говорит. Ника даже учителей не готова так внимательно слушать, как ее, и это странно, слишком странно, Ника ведь знает, кто ее воспитывал и что потом с ними сделали. Знает, и все равно слушает, и остаётся с ней в классе на переменах. Аглая не против ее компании. — Твои глаза, как небо, — говорит как-то она, и Ника не знает, что отвечать. Хотя ей почему-то очень приятно. — Вера. Почему никто не зовёт тебя Верой? — Ну так я Вероника. Это немного два разных имени.       Аглая качает головой, настаивая. — Вера больше подходит, правда.       Ника пожимает плечами. — Ну хочешь, зови так. Мне то что. ~~~ — Как назовём? Нам же нужен заголовок. — Проект вот-вот готов. Про героев Второй Отечественной Войны. — Герои нашего времени, — заявляет Аглая. Как-то презрительно. — Красиво звучит. — Ещё бы. Лермонтов. — Кто? — Ника отрывается от созерцания их прекрасно отточенного совместного творения.       Аглая встаёт с дивана в гостиной, идёт к шкафу с пустыми полками, возится в углу, куда не достаёт свет от торшера, что-то щёлкает и она возвращается с книгой. Старой, в серой твёрдой обложке, с выцветшими буквами книгой. «Герой нашего времени».       Ника переворачивает листы и вспоминает, она все-таки отличница по истории, она знает этого писателя, просто он — не рекомендуется к прочтению. — Отец успел спрятать кое-что до обыска.       Ника вздрагивает, понимая, что читает. Молчит. — Донесёшь?       Должна. — Нет.       Себе могилу роет. — Не донесу.       Мать будет разочарована. Но Ника правда не может.       Аглая показала ей все остальное: Пушкин (его Ника знает, но, оказывается, не все читала, не самое главное), Булгаков, Шекспир, Хаксли. — «О дивный новый мир», — читает вслух Ника. — А это о чем? — Антиутопия. Когда в будущем все плохо, — очень лаконично поясняет Аглая.       Ника думает. — Мы в будущем?       Аглая смеётся. Коротко и неестественно. — Да. ~~~       Проект они сдали ожидаемо на отлично, правда Ника все равно себе все губы в кровь искусала, не могла сдержать волнение.       Аглая расслабленна. — Говорят, ты на меня влияешь хорошо, — смотрит на неё и ухмыляется.       Ника улыбается в ответ. Это редко бывает. — На самом деле наоборот, — говорит тихо-тихо, не дай Боже кто услышит, потому что Аглаины книги Ника все прочитала. От корки до корки. Отличница, все-таки. — Ага. Пошли ко мне. Отметим.       Отмечают чаем и подсохшими вафлями. Потом у окна смотрят на пылающий огнями их родной ночной город. — Вера, — зовет тихо, — ты во что веришь?       Вера верит. Тавтология. Иронично.       Ника задумывается, но не о том, что все-таки отзывается совсем не на своё имя, а о вопросе. У неё не получается выйти на что-нибудь особенное, через горло, неловко скрипя, выползают какие-то ошмётки пустых, но пафосных фраз с школьных концертов, на которых она всегда выступала. Аглая молча выслушивает, соскальзывает с подоконника и оказывается слишком близко и смотрит так, как никогда раньше — зло. По-животному зло. Зелёные леса в глазах слишком ярко горят. Кажется, она разочарована. — А знаешь, во что я верю, Ника, mon cœur? — говорит отрывисто, каждое слово — удар ножом под дых. — В тебя верую. Канонически. — и целует.       Не с напором, не страстно, практически целомудренно, их губы еле соприкасаются. Но этого достаточно, чтобы Ника, судорожно вдохнув, отступила. В голубых глазах замерзают озера.       Алой нитью шьётся по мозгу — статья. Это — статья. Самая настоящая. Это может стоит отцу с матерью работы, а ей, Нике, в лучшем случае — исправительный центр, в худшем — желтый дом.       А сердце стучит бешено, шепчет совсем не то — останься, поддайся, ты ведь всегда такой была, Вера, всегда-всегда.       Но Ника быстрым шагом покидает квартиру.       Два дня они не пересекаются. На третий Ника узнает, что Аглая сбросилась из окна собственного дома. Двенадцатый этаж — слишком долго лететь и слишком долго падать.       У Аглаи дома Ника находит ее ничего не говорящую бабушку, коробку книг и записку — «Не из-за тебя. Верь».       Книги Ника забирает домой, мама их находит слишком быстро, и Ника устраивает ей истерику, словно отыгрываясь за все эти чертовы семнадцать лет послушания.       Ника потом, содрогаясь от слез, сидит у себя в комнате, на белом-белом столе раскрытая книга, Ника вцепилась в обложку когтями, вот-вот разорвёт на куски. В груди невыносимо щемит, грудная клетка трескается от невысказанного, непрочувствованного, от того, что не осталась, от того, что влюбилась, полюбила, первый и последний раз.       Вероника глазами пробегается по строчкам Хаксли. Натыкается в сюжете на повесившегося, пусть.       Верует, все равно верует. В их дивный новый мир, который она для неё обязательно построит. Если не здесь, то только…       Замёрзшие льды в голубых глазах трескаются.