Свист 5.39

      Ночью ужасно холодно. Пусть уже май и оглушительную тишину иногда разбавляют сверчки, тело будто коченеет. Где-то над головой снова звучит убивающий свист — в нескольких сотнях метров новый прилет. Слышно, как снова падает подлетевшая от взрыва земля.       Неровные стены окопа чуть сыпятся, ещё больше марая грязную, местами подранную форму. Эта сырая земля уже стала слишком знакомой и слишком твёрдой под постоянным тиском уставших ног. Сегодня пообещали трудную ночь, всё командование, кажется, знало, но их почему-то оставили на месте — никто не дал приказа отступать. За почти полгода от их взвода живых осталось всего четверо человек. Каждая неделя, если не день, забирала их — молодых парней, что друг для друга стали семей. В самое обычное время, мирное время, никто из них бы и не подумал, что вернётся когда-то домой с клеймом «двухсотый». Он командир, он должен быть сильным, он должен быть опорой для каждого из своих ребят, но душа до сих пор болит за убитого днем по сути ребёнка. Всего-то девятнадцать, а в числе первых кинулся на передок. Мало кто поймёт ту боль, когда ты с человеком завтракал, сидя плечом к плечу, а вместо общего обеда снимаешь с его бездыханного тела окровавленный жгут. Да, он солдат, он бывалый солдат, что и сам убил немало людей, но с очередным глухим стуком за километрами от них самих внутренности сжимает — умирать страшно, пусть ты и был уверен, что готов.       — Видимо, не за нами полетела. Эй, ты как? — Хриплый от усталости или, может, от простуды — все же холод и правда пробирает до костей — голос опять возвращает из пленяющих мыслей, пока рука рядового немного шатает его берцу.       Хочется сказать, что нет, не в порядке. Они все тут не в порядке уже давно, с момента первого прилета ещё шесть месяцев назад.       — Да, просто спать очень хочу. Хочу тишины. — Можно сказать, почти что не соврал даже. Под тихий хмык и такое же «Понимаю» он снова поднимает взгляд к небу. Облачно. Очень. А хотелось бы увидеть звезды, когда их считаешь — теряешься во времени и просто будто опускаешь себя.       Их тела болят от усталости и ото сна в окопе-землянки, да и сон ли это? Хотелось бы назвать это больше бессознательным состоянием, в котором ты, если повезёт, лежишь часа два или три, но слово «сон» все же короче. Они все тут в равных условиях, Чонгук уверен. Сейчас его очередь отдыха, и наконец затекшие ноги можно вытянуть и расслабить спину. Под головой гремит рюкзак с завтрашним пайком. На самом деле, ему все же чуть обидно, временами очень хочется позвонить маме или другу и просто разрыдаться, сказать, как ему ужасно хочется выспаться и наконец отогреться, хочется рассказать о том, как же приелся вкус суховатой каши с пайков и как же страшно от новых сообщений с рации. Но нельзя, он сам это понимает, и даже не из-за опасности перехвата звонка, а просто потому, что не хочет их переживаний. Это не первая его война, но она может стать последней. Возможно, кто-то счёл бы такие мысли безумными и неправильными, но они вряд ли когда-то будут на месте капитана, что на своих глазах терял не одного сослуживца.       Кажется, кто-то сейчас поднялся полностью на ноги и перецепился через казан. Снова хочется кричать, вот такая мелкая ошибка, как движение без его одобрения, может стоять жизни, но кричать почему-то не получается, выходит только задушенный хрип. Да и ладно, наверное, если упал — значит сейчас в безопасности и ставит казан на место. Хён завтра обещал приготовить что-то, может, получится даже какой-то горячий суп.       Взрывов рядом больше не слышно, пролетающих ракет тоже. Кажется, всё, их несколькочасовой ад закончился. На уставших лицах появляются небольшие улыбки и смешки. Они выжили, пусть все в мыслях прощались с близкими.       Чонгук вытаскивает с кобуры рацию и улыбается ещё шире. 5.37. Может, они ещё даже поспят. А в груди радость за себя и ребят.       Новый свист застал неожиданно. Безумно сильная вибрация и ударная волна обдала всех, но им это уже не страшно — балки и тонны земли, ссунутые взрывом совсем рядом, стали их убийцей. А когда-то родной окоп, спасший их не один раз, стал могилой для четырёх солдат, некогда ещё живших тут.       Чон Чонгук       Ким Тэхён       Мин Юнги       Ким Намджун       Возможно, за этими людьми упадёт ещё не одна слеза боли. Рация так будто и застыла, показав последнюю минуту жизни. 5.39. Они хотели жить, но они отдали её за жизнь других. Желанная тишина оказалась перезарядкой…