Мальчик, который любил Закат

      Нет, на самом деле это было даже не смешно. Чёртов Шедоу со своими взрывающимися ловушками, чёртов неровный полигон, чёртовы заброшенные шахты и, чёрт возьми, чёртова гонка «S»!       Когда Рэки с гордостью получал свой значок членства, он уж точно не думал о том, что ему с завидной регулярностью придётся посещать больницы; а вот оно как оказалось — за последние две недели он посещает этот кабинет уже во второй раз и неловко краснеет перед выгибающим брови врачом, который уж точно не ожидал увидеть своего пациента на повторный осмотр так быстро.       Доктор обречённо качает головой и записывает в медкнижку новые травмы — вывих плечевого сустава, сильное рассечение брови и множественные гематомы по всему телу, — которые добавились к диагностированному во время прошлого прихода повреждённому колену.       Рэки не смешно, Рэки больно, когда на уже вправленное плечо ложится плотный бандаж, который надёжно фиксирует повреждённую руку; ему больно, когда медицинские скобы — что-то вроде облегчённого аналога зашивания — скрепляют его рану на брови, из которой кровь хлестала так, что залила весь ворот его толстовки; ему всё ещё больно, когда врач, сунув ему в руки бумажку с рецептом в аптеку на болеутоляющие мази и таблетки, выпроваживает его из своего кабинета.       Рэки прихрамывает на обе ноги — на правой неделю назад Шедоу едва не сломал ему коленную чашечку, а левой лодыжкой он уже сегодня знатно приложился о железное ограждение во время падения, — и медленно идёт по больничному пустому коридору. На улице — глубокая ночь, и ему повезло, что врачи в отделении травмпункта работают круглосуточно, но именно сейчас безлюдная, пустынная больница нагоняет на него тянущую душевную тоску.       Домой идти не хочется, потому что там мама и три младшие сестрёнки, которых он может напугать своим неприглядным внешним видом; если бы отец был жив, можно было бы попросить его незаметно впустить его в дом, но тот мёртв, и помочь Рэки теперь не может никто.       Впереди слышится лёгкий шорох, и Рэки вскидывает голову за секунду до того, как столкнуться плечами с высоким юношей примерно его возраста, которому, кажется, совсем плохо — тот держится рукой за стенку, а его пустой взгляд устремлён в никуда.       Плечо прошивает болью, когда Рэки удерживает этого странного парня от падения, и он уже хочет возмутиться, когда оглушающую тишину больничного коридора нарушает хриплый голос незнакомца: — Я прошу прощения, я не хотел Вас задеть.       Рэки смотрит на этого странного парня и холодок пробегает по его телу — он видит, что глаза юноши так и не сфокусировались на нём самом, и ледяная догадка посещает его мозг. Парень слеп, совершенно слеп на оба глаза; но если это действительно так, то что же он делает в коридоре совершенно один? — Обычно здесь никого нет в такое позднее время, а я не слышал Ваших шагов, поэтому не сумел вовремя отреагировать, простите меня, пожалуйста, — вновь извиняется незнакомый слепец, потому что Рэки так и не проронил ни слова. Парень тянет на себя руку, за которую Рэки продолжает его поддерживать, и скейтер, будто бы спохватившись, разжимает свои пальцы. — Ничего страшного, тебе не стоит извиняться — я тоже виноват, совершенно не смотрел, куда иду. Поэтому, ты тоже прости меня, идёт? — Рэки заканчивает с улыбкой на лице, которую можно было услышать, чтобы слепой парень не чувствовал себя неловко.       Незнакомец тоже улыбается — скорее всего по голосу понял, что Рэки его ровесник, а после слегка расслабляется, продолжая удерживать свою ладонь на стене, чтобы не потеряться в пространстве: — Здесь нечасто встретишь других людей, у тебя что-то случилось? — переход на «ты» немного резкий, но для Рэки это неважно — в конце концов, он первый обратился так к незнакомому человеку, а потому не ему его судить. — Да так, небольшие травмы получил, ничего страшного или непоправимого, — слегка пожимает плечами Рэки и тут же едва слышно шипит от боли. — Здесь недалеко есть зона отдыха, пойдём, — говорит незнакомец и находит ладонь Рэки, чтобы взять её в свою и осторожно потянуть за собой.       Рэки идёт словно на привязи и никак не может перестать разглядывать своего нового знакомого. Его кожа совсем бледная, она ярким пятном выделяется в сумрачном коридоре, и можно было бы подумать, что она такая же холодная на ощупь, как мрамор, но от ладони этого парня к руке Рэки тянется обжигающе горячее тепло. Он на несколько сантиметров выше, но не критично — парень немного сутулится, и получается так, будто бы они с Рэки одного роста.       Парень слеп, но он может с лёгкостью ориентироваться в ранее изученном пространстве — ему достаточно руки, прижатой к стене, чтобы понимать, где они сейчас находятся. Вот узкая ладонь с худыми пальцами натыкается на неподвижную раму картины на стене, на которой изображено внутреннее строение колена, и Рэки, проходя мимо, задумывается о том, в какую кость сустава он едва не заработал себе трещину.       Неожиданно они сворачивают направо, и его провожатый толкает от себя двустворчатые двери, которые открываются перед ними совершенно бесшумно. По глазам Рэки резко ударяет яркий свет, и он прикрывается свободной рукой; незнакомцу это не нужно, а потому он тянет его за собой, в сторону одного из маленьких кожаных диванчиков в окружении разнообразных цветков в горшках.       Комната отдыха вовсе не пуста, как думал Рэки изначально — всего в паре диванчиков от них сидит пожилая женщина, громко сморкающаяся в платок, которую пытается успокоить юная девушка-санитарка; у самых же дверей расположился мужчина в строгом костюме с планшетом в руке. По внешнему виду было непохоже, чтобы его что-либо волновало, но трясущиеся руки с головой выдавали его нервозность. — Может, хочешь кофе или что-нибудь другое, я не знаю? — неловко пытается завести разговор его незнакомец, и Рэки отвлекается от рассматривания других людей в комнате отдыха, только чтобы перевести взгляд на него.       Рэки тихо смеётся: — На самом деле нет, спасибо, мне ничего не надо. Я и так благодарен тебе за то, что ты привёл меня в такое красивое место.       Незнакомец словно бы поник, и Рэки понимает, что тот думает, нужно ли ему уйти сейчас, или можно задержаться чуть на подольше. Скейтер без предупреждения рывком тянет на себя своего незнакомца, и успевает отсесть на соседнее место только в самый последний момент перед тем, как на него упадёт слепой парень. — Кажется, мы ещё не познакомились, — смеётся Рэки над ошарашенным лицом юноши напротив. — Привет, меня зовут Рэки Кян, а тебя?

☀ ☀ ☀

      Спустя неделю знакомства и близкого общения, когда Рэки приходил к Ланге в больницу после школы, Рэки узнаёт, что его новый друг слеп не с рождения, а всего лишь какие-то последние три месяца.       Рэки спрашивает, не поэтому ли Ланга оказался в больнице, но тот лишь молча качает головой и отказывается рассказывать о своём диагнозе, но зато просит Рэки дать ему разрешение «посмотреть» на себя. Юный скейтер сначала долго мнётся и отпирается, но в итоге позволяет Ланге положить его руки на своё лицо и рассмотреть каждую мелкую деталь мягкими, едва слышными прикосновениями худых пальцев.       Ланга спрашивает, какого цвета у него волосы и глаза, и Рэки отвечает: — Волосы медные, а глаза... Мама всегда говорила, что у меня янтарные глаза, так что вот.       Ланга мягко смеётся над этим неловким ответом, и Рэки даже не обижается на него за его смех — потому что знает, что этот смех похож на мягкий перезвон больших елей в снежное Рождество; знает также и то, что этот смех — лучший звук, который он вообще слышал в своей жизни. — Значит, ты как закат, верно? — спрашивает в тот день отсмеявшийся Ланга, и Рэки неопределённо пожимает плечами: «Ну не знаю... Может быть?», и тогда Ланга спрашивает у него, каким бы его самого описал сам Рэки. — Думаю... Ты очень похож на снег, — улыбаясь, без промедления отвечает Рэки. — Не в плохом смысле, конечно же нет. Просто, твои волосы, они будто бы припорошены снегом, как во время сильной метели; и кожа белая-белая; а глаза... Знаешь, когда мой отец был ещё жив, он возил меня в Аомори — это на севере главного острова Хонсю, если ты не знаешь. И там, посреди снежных вершин и тёмно-зелёных елей, яркой синевой выделялось голубое небо. Твои глаза — они такие же, как это небо, Ланга, это очень красиво.

☀ ☀ ☀

      С их знакомства прошёл целый месяц, и Рэки, тихонько матерясь себе под нос, рассказывает Ланге о сумасшедшем скейтере, Адаме, и в то же время пытается сложить оригами в виде журавлика своей сломанной рукой. Ланга сидит рядом с ним на кровати в своей палате — с каждой неделей ему становится всё хуже и хуже, и сейчас ему трудно даже вставать с постели самостоятельно — и пытается отговорить Рэки бросить ответный вызов этому психу. Попытки остановить Рэки с оригами уже провалились, и он не хочет отступать теперь. — Ты знаешь легенду о тысяче журавликов? — спрашивает Рэки невпопад, когда Ланга делает вдох перед тем, как начать свои увещевания заново; Ланга отрицательно качает головой. — У нас, в Японии, когда-то жила девочка. Я сейчас не скажу тебе её имени — просто не помню, но в свой юный возраст она уже была неизлечимо больна. И вот, она каждый день складывала из бумаги оригами журавликов, и каждый день подходила к незнакомцам на улице, чтобы отдать им одного из журавликов и получить улыбку в ответ. Она верила: на тысячу журавликов — тысяча улыбок, и когда она достигнет этого числа, она сможет исполнить своё заветное желание. Девочка хотела излечиться, однако, когда ей оставалось совсем немного до тысячи, она умерла, а эта история стала легендой о тысяче бумажных журавликов. — Ты веришь в это? — тихо спрашивает Ланга, стоит Рэки только замолчать; в палате теперь слышно только, как шелестят бумажные листы в шустрых пальцах Рэки. — Я услышал эту легенду от своей мамы, когда мы только-только потеряли отца; мне тогда было восемь, и поначалу нет, я не поверил, но потом проходили дни, а я никак не мог забыть эту легенду. И я тогда подумал, что можно загадать любое желание; а потому, знаешь, что я сделал? Я сложил эту тысячу журавликов и раздал их людям на улице, получив от них тысячу улыбок; и я загадал, чтобы папа снова был рядом с нами. Чуда не случилось, отец не вернулся, и тогда я поклялся себе не верить подобной чуши. Однако сейчас, — Рэки отрывает взгляд от оригами и поднимает его на поражённо слушающего его Лангу, — я хочу верить, что тебе это поможет, Ланга. Я сделаю тысячу бумажных журавликов для тебя, и ты обязательно выздоровеешь!       И Ланга проглатывает слова о том, что нет, он никогда не покинет стены этой больницы. Он боится — Боги, ну конечно же он боится! — что узнай Рэки о его диагнозе, подумает, что покойник не стоит его времени, и уйдёт и больше не вернётся. Конечно же, зачем Солнцу нужна Ледяная Глыба (и пускай Рэки из раза в раз продолжает твердить, что он никакой не Лёд, а Небо); Ледяная Глыба с раком головного мозга на последней стадии, когда злокачественная опухоль передавила глазные нервы и дала осложнения на глаза.       Ланга боится рассказать, боится довериться, а Рэки как никогда раньше хочет научиться верить в Чудеса заново.

☀ ☀ ☀

      Рэки кажется, что он падает, когда на следующий день его ожидает пустая палата. Сердце гулко бьётся в груди, и Рэки всё ждёт, когда оно сможет вывалиться из-за рёбер, чтобы он смог сжать, сжать его в своих руках и заглушить его отчаянный бег.       Школьный рюкзак и скейт выпадают из ослабевших рук, и этот громкий звук оглушающим эхом разносится по больничному коридору; Рэки не слышит, как его зовёт подбежавшая медсестра с ближайшего поста, он не обращает на неё внимания — продолжает лишь сквозь пелену на глазах смотреть на опустевшую палату, на заправленную кровать с чистым, новым бельём. На подоконнике больше нет горшка с забавным, наполовину умершим растением, а на прикроватной тумбе нет кучки маленьких бумажных журавликов. Здесь больше ничто не напоминает о Ланге. Здесь больше нет самого Ланги.       Сквозь белый шум в ушах пробивается голос девушки-медсестры, которая объясняет что-то подбежавшему врачу, и тот насильно уводит Рэки от пустой палаты. Его приводят в какой-то кабинет, где вкалывают в руку неизвестное седативное средство прозрачного цвета, и теперь Рэки может слышать чужие голоса, а не свой собственный стук сердца. — Что... — разговор перебивается голосом Рэки, который он слышит словно со стороны. — Где Ланга, что случилось?       Врач и медсестра молчаливо переглядываются друг с другом, а потом девушка покидает кабинет, чтобы снова занять своё место на посту в коридоре, а мужчина-врач присаживается перед Рэки на корточки: — Твой друг, Хасегава-кун... Ты ведь знаешь, что у него был рак?       Эта фраза разбивает внутренности Рэки на тысячи маленьких осколков, и скейтер думает, могут ли эти тысячи осколков, если их превратить в маленьких журавликов, вернуть ему Лангу? Могут ли вернуть его тёплый голос и обжигающе-горячие прикосновения ласковых рук к его ладоням? Этот невидящий взгляд сине-голубых глаз цвета неба над Аомори?       Нет. Нет. Нет! — ...юный Хасегава-кун отказался от операции, когда её ещё можно было сделать. Это было около двух недель назад, шансы были совсем маленькие, но рискнуть было можно. Но Хасегава-кун сказал...       Эти слова бьют под дых, выбивают из лёгких весь воздух. Почему, почему, почему? Отказался... Две недели назад, они ведь уже начали общаться: Рэки и Ланга, Ланга и Рэки. Небо и его Солнце. И Солнце погубило Небо, окрасило его нежное сине-голубое полотно в ярко-алые краски Заката...       Рэки мотает головой, как будто это сможет избавить его от этих уничтожающих мыслей, как будто это поможет восстановить сбившееся с правильного ритма дыхание.       Он не помнит, как заверил врача, что с ним всё в порядке, не помнит, как покинул больницу; в памяти отпечаталось только ощущение твёрдой поверхности скейта в руке и тяжесть рюкзака на спине, в котором лежали не столько тетрадки с учебниками, а листы самой простой бумаги, из которой Рэки делал оригами журавликов. А потом он очнулся уже на заброшенных рудниках, на той самой опасной трассе, на которую может ступить только самый отчаянный псих.       В паре шагов от него в нетерпении подтанцовывает Адам, далеко внизу шумит восторженная толпа, и Рэки с трудом слышит гонг, возвещающий о начале гонки. Рэки стартует первым, у него в ушах поёт ветер, а в голове — блаженно пусто; он не думает ни о чём, только всё сильнее и сильнее отталкивается правой ногой от земли и вжимает голову в плечи — чтобы её не снесли свисающие с потолка сталактиты.       Адам за спиной смеётся, а затем правую сторону Рэки обжигает холодом резкий порыв ветра — Адам запросто сумел вырваться вперёд; теперь Рэки стоит быть в разы осторожнее, чтобы тот не сумел поймать его на каком-нибудь подлом трюке.       Рэки видит, как перед ним Адам слегка снижает скорость, но сам только сильнее и чаще отталкивается от земли; за широкой спиной Адама не видно, что там, впереди, но Рэки всё равно. Неожиданно Адам резко сворачивает вправо, и Рэки видит, что впереди него — резкий поворот, и если не свернуть, можно вылететь в глубокий овраг, до отказа наполненный острыми камнями.       Ветер резко обдувает лицо, и Рэки в последний раз отталкивается ногой, только чтобы в следующую секунду камнем рухнуть в серебристо-чёрную пасть пропасти. Он переворачивается в воздухе, и перед самой землёй открывает глаза; перед ним — чернота ночного неба, разбавленная ярким светом луны, из-за которой практически не видно звёзд.       Рэки смотрит на Небо и улыбается ему, словно своему давнему другу.       Тяжёлый звук падения и звук ломающихся костей заглушают испуганные возгласы зрителей, а потом всё стихло.

☀ ☀ ☀

      При каждой встрече Рэки парил в нежной Небесной вышине глаз Ланги; Ланга же сгорал дотла в обжигающем пламени Заката глаз Рэки.