Исцеление

      Мидория Изуку ненавидит больницы.       Они связаны с болью, сломанными костями, потерями и смертью. Ему всё равно, что он теряет чувствительность в левой руке. Ему всё равно, что у него нет мизинца на ноге — с подобным раздроблением кости и ушибом его легче удалить, чем заниматься лечением.       Ему не всё равно, когда он сидит у постели Каччана.       Он хочет не знать, сколько катетеров воткнуто в тело Каччана, где висит мешок с мочой и как избегать появления пролежней, но он это знает. Не важно, чего он хочет, когда Каччан в коме.       В коме.       Каччан.       Каччан в коме.       Сначала Изуку не беспокоится. Каччан уже однажды не просыпался несколько дней, да даже Изуку застревал в своей голове гораздо дольше. Но проходит неделя, другая, с него снимают гипс, их одноклассники возвращаются в город, чтобы помочь с разрушениями, а Каччан всё не просыпается.       Изуку сам идёт в город расчищать завалы. Он работает вместе с Пинки и Красным бунтом, что, наверное, представляет странную систему, но всё ещё работает.       — Так, — говорит Мина весёлым голосом, и в этом уже есть скрытая угроза, — ты не навещал Бакуго-куна.       — М, — Деку кивает, прикрывая рот маской костюма от пыли. — Как только он придёт в себя, мы все об этом услышим.       Он немного смеётся. Действительно, последний раз о пробуждении Каччана услышала вся больница.       — Если бы ты навестил, — Мина внезапно срывается, кислота расплёскивается по земле, проедая асфальт, как её слёзы проедают что-то внутри. А потом она кричит: — Ты бы знал, что врачи говорят, что он не очнётся!       Киришима-кун протягивает к нему руку, а потом он больше ничего не помнит.       Он получает запрет на работу в городе. Что-то про травму головы и ПТСР.       Он не может ничего сделать. Буквально. Он не может быть героем, и он уже не может быть хорошим другом, раз так долго… Даже мама осуждающе на него смотрит, а она никогда его не осуждает.       Ему немного страшно. Совсем немного. Ещё больше он ненавидит себя заранее, потому что чувствовать себя беспомощным — это то, от чего он быстро отвык. Но в больнице ты всегда беспомощен. Мидория хорошо это усвоил.       Он приходит в больницу и узнаёт, что он добавлен в семейный лист. Он не замечает взгляда медсестры, которая качает головой и глядит на него с жалостью. Не замечает бесконечных коридоров, запаха лекарств, такого противного, перемешанного с резиной и разложением. Не замечает других больных.       Зато замечает такой знакомый голос, немного хриплый от оров, но приятный уху, чуть ниже, чем у обычной женщины. Но у обычной женщины никогда бы не родился Каччан.       — Изуку-кун, — здоровается она, захлопывая книгу. И смотрит, смотрит своими пронзительными красными глазами, но всё же не теми. — Где ты был?       Он не знает, про что этот вопрос. Ему хочется плакать, и он склоняет голову, чтобы не показывать слёзы перед ней; не сейчас, он не имеет права. И Изуку помнит, как Мицуки-сан может оскорбить без задней мысли, не подумав, что это оскорбление — Каччан взял это от неё.       — Думаю, — сейчас их голоса примерно в одном регистре, и это стыдно; он пытается казаться чуть увереннее и твёрже, но всё бесполезно, — что не там, где должен был.       Ведь это верно, да? Если бы всё просто пошло по плану, если бы он оказался там, где должен был быть изначально, этого бы всего… Если бы он был чуть сильнее…       — Хм, — она хмыкает, но звучит по-доброму, так что Изуку незаметно промаргивает слёзы и поднимает взгляд, — у всех нас свои травмы. У меня было много времени с паршивцем, я оставлю вас.       Он отодвигается от двери, чтобы Мицуки-сан могла уйти.       А потом.       Потом он глядит на Каччана.       И это убивает его.       — Ой, Изуку, — хрипит родной голос, — это чертовски долго…       Он просыпается с холодной рукой в своей руке от судороги в плече. Простынь под его лицом мокрая, но сейчас у него даже нет сил стыдиться, когда мама Каччана смотрит на него.       — Это последствия полевой операции, — объясняет ему Мицуки-сан. — Генетический материал не прижился, инфекция попала внутрь вместе с некоторыми мелкими кусочками мусора, а ещё ДНК злодея. Это сработало на некоторое время, но потом это начало убивать его ещё сильнее. Они уже сделали трансплантат, но он всё ещё не просыпается.       — Почему? — спрашивает Мидория, не в силах отпустить знакомую, но слишком холодную руку.       — Никто не знает. Но он мой паршивец. Он, чёрт возьми, выкарабкается.       Она снова смотрит ему в глаза. Изуку осознаёт, что ненавидит это; потому что это не те глаза, которые он хочет видеть, но они настолько похожи, что это больно.       — Конечно. Это же Каччан, — он фыркает сквозь ком в горле. — Он никогда не сдаётся.       С тех пор он ходит в больницу каждый день. Мама говорит что-то о том, что это нездоровое поведение, и тётя Мицуки спрашивает однажды, нет ли у него реальных дел, чтобы сделать, а не жутко пялиться на её сына. Даже дядя Масару говорит, что ему не нужно пропадать в палате весь день. Но вот в чём дело: Изуку больше ничего не может сделать.       Он не может работать, он не может смотреть на седые волосы матери, а большая часть класса озлоблена, напугана и истощена, чтобы иметь с ним дело. Так что он приходит в больницу каждый день, пока может.       И узнаёт много нового. К примеру, как ухаживать за коматозными больными. Что им легко выговориться, а тебя никто не осудит. Что с каждым днём Каччан становится холоднее.       Но Каччан не слабый. Спустя столько времени у него всё ещё есть эти мускулы, и его кожа всё ещё немного загорелая. Это утешает, прикасаться к нему. Трогать плечи и руки, чтобы перевернуть на другой бок. Просто осязать.       — Они умерли из-за меня. Как мне теперь вернуться? А?       Изуку часто спит. Всё чаще ему снится Каччан, но Каччан говорит абсолютно бессмысленные вещи. А сам Мидория склонен болтать.       — Если они и умерли за тебя, то разве ты не должен оправдать их надежды и уже встать с постели? — шепчет он, вырисовывая круги на ладони.       Но становится хуже. Врачи не понимают, что происходит. Когда Изуку приходит первый раз, Мицуки его успокаивает, хотя должно происходить наоборот. Теперь же, когда тёти здесь нет постоянно, а Изуку видит судороги конечностей, кровь в мешке для мочи и одну остановку дыхания, после которой с Каччана никогда не снимают маску, приходит понимание.       У них так мало времени.       У Каччана больше нет реакции на боль. Нет рефлексов. Зрачок не сужается, когда ему светят фонариком в глаз.       Больно.       — Ой, Изуку, — его окликает такой знакомый хриплый голос, что становится больно, — посмотри сюда.       Изуку смотрит. И видит Каччана. Без бинтов, без дыры в груди, без травм, целый, такой целый и такой живой, что Изуку не может видеть, потому что в глазах стоят слёзы.       — У нас нет на это времени. Слушай внимательно, — Каччан кривится, будто видит перед собой что-то противное. Что же, Изуку может признать, что в последнее время выглядит не лучшим образом, особенно с этим ночным бдением у постели коматозного Каччана. — Агр, это будет сложно объяснить, — он впивается в светлые, чистые, мягкие волосы рукой. — Ты должен знать про волю причуд.       Какой странный сон. Очень странный.       Но Изуку просто кивает.       — Когда этот мудак задел моё сердце, он задел что-то ещё. Я не понимаю, что именно, но это хрень про душу или какое-то такое дерьмо, тц. В любом случае сейчас меня удерживает воля причуды. Все эти сферы из-за кластера гоняются по моему телу и сдерживают ущерб, особенно в мозге.       Изуку приходит в себя. Немного, потому что Каччан перед ним живой, разговаривает с ним, разговаривает, живой, но. Пространство вокруг них похоже на тёмную комнату без стульев. Света нет, звука, на самом деле, тоже нет. Он может сколько угодно стучать по полу ногой, но ничего не слышит, хотя очевидно, что на чём-то стоит.       — Ты сейчас серьёзно? — Изуку замирает в прыжке под неодобрительный голос. — Если ты начнёшь бормотать, я воскресну только для того, чтобы придушить тебя.       — Хотя бы так, — шепчет Изуку себе под нос. Каччан качает головой.       — Ты же понимаешь, какая моя причуда, да? — в его ладони появляется взрыв. Один, яркий, внезапно издающий громкий хлопок, с искрами, но точно так же быстро исчезающий. Свет гаснет, и в комнате словно становится холодно.       — Моментально и ярко взрывается…       — …и исчезает. А что может быть лучше смерти в самом расцвете сил после победы над главнейшим злодеем Японии? Жил коротко, зато ярко.       В голосе Каччана есть ирония. Его губы кривятся в линию, и, хотя он и храбрится, ему чертовски страшно.       — Ты так не умрёшь, — Изуку чувствует, как внутри него закипает гнев, — потому что это не победа, если мы потеряем тебя. Ты не посмеешь дать нам проиграть.       — Мой мозг испорчен, — вместо ответа, подтверждения или опровержения Каччан только отводит взгляд, — заставь их ещё раз проверить это. И…       — Ты так не умрёшь! — кричит Изуку, потому что ему надо услышать ответ, подтверждение, хоть какую-то реакцию. Это должна быть аксиома.       — Ха. С лицом Кацуки творится что-то невообразимое: его глаза прищурены, в уголках блестят слёзы, а улыбка такая саркастичная и дрожащая, что Изуку самого блевать тянет. — Найди мне недостающий кусок духа. Тогда и поговорим.       Изуку просыпается с рукой Каччана в руках и странного звука. Тогда он соображает, что звук — это смешение беззвучных хрипов, удары конечностей о кровать и скрип постельного белья. Он тут же нажимает красную кнопку, глядя с ужасом, как Каччана в постели скручивает.       Только позже он узнаёт, что у него сломано запястье.       Это не особенно важно.       — Проверьте его голову, — говорит он. — Мозг, что-то должно быть не так с мозгом.       Он не знает, откуда у него подобная уверенность. МРТ буквально делали вчера, и за день не может ничего так сильно поменяться, но врачи что-то видят в его глазах.       — Ишемический инсульт, — говорят они. — Мы не знаем, как это может повлиять на него, если он придёт в сознание, — смеют заявлять они. — Мы даже не понимаем, почему он возник сейчас, ведь ранее не было никаких признаков… После воздействия всех целительных причуд… Возможно, фактором стало скрещивание…       Они много говорят. У Изуку в голове сплошной кошмар: Каччан без руки, с дырой посреди грудины и небьющимся сердцем, с рвотой из крови вокруг рта, с дырами в животе и плече, с хрипом последних слов, с бинтами и закрытыми глазами. Поэтому он не особенно слушает.       Изуку просто думает, что вполне вероятно словить инсульт, когда твоё сердце не билось минут пять. А может, больше. Он не хочет об этом думать.       — Я так больше не могу, — шепчет Бакуго Мицуки, убирая чёлку с глаз сына. — Это надо заканчивать.       Это гром среди ясного неба. Кошмар во плоти. Приговор любящим материнским голосом.       — Н-нет, — он качает головой и сжимает руки в кулаки. — Вы не можете.       Она не смотрит на него, когда отвечает. Она вообще на него не смотрит. Изуку подозревает, что она винит его во всём — но это ведь её право, он же на самом деле виноват. Если бы он не дал захватить себя Тоге, этого бы не произошло.       — Я его мать, — твёрдо произносит она. — Ты не можешь сказать мне, что я могу делать, а что нет. Прошёл месяц. Слишком долго. Дальше будет хуже.       Изуку продолжает качать головой. У него в глазах слёзы, и он задыхается — обычно слёзы просто льются из глаз без этой невозможности дышать и кислоты в глотке, — а она поворачивается к нему. И смотрит на него с жалостью.       — Вы сдаётесь. Каччан никогда не сдаётся. Только не он. Он выкарабкается. Вы должны это понимать!       Он разводит руками, и одну из них — он даже не уверен, какую, — пронизывает настолько всепоглощающая боль, что он моментально сжимается на месте. Его тошнит, и он хочет кинуться на эту женщину и вырвать ей сердце тоже, лишь бы не видеть больше этого жалостливого взгляда; встряхнуть её, сделать ей больно, лишь бы она ощутила хотя бы толику того ужаса, который…       — Я, — её голос срывается, — его мать, — голос дрожит, хрипит, и Изуку поднимает глаза, чтобы увидеть, как маска рушится кусочек за кусочком. Чтобы увидеть, как одна из сильнейших женщин рыдает, постоянно потирая холодную ладонь сына. — И я лучше тебя знаю, что он не хочет лежать овощем несколько лет.       Боги.       Изуку прерывисто дышит, пытаясь взять себя в руки.       Какое право он вообще имеет… Он не имеет права раскисать здесь. Он должен быть героем. Он должен поддерживать маму Каччана, а не упрекать её в чём-либо. Он должен…       Он выдыхает.       — Дайте мне два дня, — просит он, глядя прямо в такие знакомые глаза, что больно. — Это явно не простая кома, это воздействие причуды. Врачи же говорили, что изначально не было никаких признаков внутренних травм, да? Дайте мне шанс разобраться. Пожалуйста, тётя.       Она кивает и больше никогда не смотрит на него.       В этот раз Деку пытается заснуть самостоятельно. Он по-прежнему сжимает чужую руку в своей, искренне желая, чтобы его оттолкнули, откинули. Но этого не происходит, и он продолжает держать.       После таких новостей сон не приходит. Но сон важен (он не совсем уверен почему), поэтому он пробирается в больничную аптеку и одалживает снотворное, оставляя все последние карманные деньги на месте банки.       Сначала он глотает одну таблетку. Затем смотрит на дозировку, решает не мелочиться и пьёт ещё четыре.       Он оказывается в черноте. Каччан перед ним в школьной форме и с галстуком. Мидория никогда не видел его с галстуком.       — Что значит «не хватает куска духа»? — Изуку начинает с разбегу, не дав Каччану открыть рот. — Это буквально? Чего не хватает? Как это восстановить? С тобой надо говорить вслух? Тебе нужна какая-то вещь? Что, Каччан?       Кацуки отшвыривает его протянутую руку, и это так знакомо, что утешает. Но потом Изуку осознаёт, что нет, так не должно быть, они уже не на этой части пути, они должны быть дальше.       — Я не знаю! Ясно тебе? Не знаю! — Каччан не кричит, но с такими интонациями лучше бы кричал. Поправляет галстук, будто тот душит его, и с ненавистью смотрит себе под ноги. — Я ведь помер в таком крутом костюме, какого черта на мне школьная форма?       — Каччан!       Изуку возмущён, что Каччан смеет говорить о смерти. Изуку смешно, потому что это немного смешно.       — Не Каччанай на меня.       — Каччан, это даже не слово.       — Это моё последнее слово.       И тогда они оба смеются от всей души — почти буквально, — потому что двусмысленность их пробивает.       — Есть ли что-то, что ещё могут поправить врачи?       Кацуки качает головой. Он приближается и тыкает в Изуку пальцем, как в что-то неизведанное, немного страшное, но чертовски любопытное.       — Изуку, — произносит он, — как думаешь, зачем мне жить?       Изуку задыхается.       — Изуку! Изуку! Сынок!       Он буквально задыхается.       — Он открыл глаза! Врача! Срочно! Боги, Изуку, что же ты наделал… — его мать рыдает над ним, и он не понимает, что происходит.       Потом оказывается, что он немного переборщил со снотворным — лекарство было рассчитано на людей с мутационными причудами, чьи масса и вес больше стандартного человека. В общем и целом он чуть не убил себя. Его общее ослабленное состояние и явные зачатки депрессии не дали опровергнуть версию о попытке самоубийства.       — Ты больше не пойдёшь к Кацуки-куну, — у его матери тот самый взгляд, который он видит в зеркале, собираясь на очередную миссию. Иногда он удивляется, насколько они похожи. — Тебе надо это отпустить.       — Мам, я не…       — Нет. Ты придёшь в последний день, когда все попрощаются с ним. Мне… мне очень жаль, Изуку.       Самое страшное, что ей правда жаль, но она всё равно стоит на своём.       Его выпускают под присмотром матери и его явные попытки отрицания не приводят ни к чему хорошему, кроме настороженных взглядов. Мама знает, что не может его держать подле себя двадцать четыре часа в сутки, но, о боги, она очень старается.       Он ищет помощи у предыдущих владельцев. Нана смотрит на него с такой печалью, как матери смотрят на детей, потерявших своих возлюбленных. Аркану просто неловко. Четвёртый отводит взгляд.       Второй переглядывается с Первым.       — Воля причуды может много, — говорит Второй, и Изуку до боли осознаёт, насколько тот похож на взрослого Каччана, которого, возможно, Изуку уже не увидит. — Но прежде всего она отображает волю носителя. Мальчик… в лучшем случае цепляется, но потерян.       Мидория прекрасно знает, что скрыто под «худшим случаем». Ему не надо говорить это вслух.       — Иногда лучшее, что мы можем сделать, это отпустить, — говорит Третий.       Чёрт возьми, нет.       Он ускользает на вторые сутки и пробирается в комнату Каччана. Она очень… минималистична. На стене есть несколько постеров, а на подоконнике стоит кактус, но комната чиста. Он залезает под кровать, зная, что не найдёт там ничего смущающего, но под кроватью тоже пусто. Если подумать, Каччан не стал бы делать такой лёгкий тайник.       Изуку исследует все доски на полу, пока не находит единственный зазор, рядом с которым куча царапин. Поддевает доску ножом, и вот оно.       В коробке куча безделушек. И фотографии. Мелкие статуэтки Всемогущего, коллекционные карточки. Одной, дубликат которой есть у самого Мидории, не хватает. Фотографии лежат самые разные: из детского сада, с родителями, с друзьями Каччана. Есть даже несколько, на которых есть он сам, Изуку.       А ещё есть наброски. Небольшие, не очень аккуратные, откровенно не совсем привлекательные — Мидория помнит, что Бакуго записали своего сына на уроки рисования, прежде чем терпение его подвело через два месяца, и он отказался ходить. Они небрежные. Это некоторые костюмы героя, самые ранние варианты, пробы псевдонима. Тётя, орущая на папу Каччана, выглядит крайне забавно и динамично. И сам Изуку. В костюме героя и с кровью на кулаках.       В этом есть какая-то жестокость. И в изображённых поломанных костях — особый взгляд Каччана.       Чёрт, он так его любит.       Изуку забирает коробку, чтобы притащить её в больницу и описывать всё бессознательному телу. Звучит убого, но он не знает, что ещё попробовать. Общежитие было разрушено во время битвы, никакие их вещи не пережили этот ужас.       На первом этаже щёлкает замок. Когда Бакуго Масару поднимается наверх, чтобы проверить, откуда дует сквозняк и почему окно в комнате его сына открыто, Изуку уже далеко.       Он приходит в больницу вечером и видит Киришиму в палате. Последний раз, когда он видел Киришиму-куна, он словил паническую атаку, и это крайне неловко, особенно с этой коробкой, так что Изуку прячется в туалете.       В какой-то момент, он готов поклясться, Киришима хочет зайти в туалет, но его то ли окликают, то ли он передумал — Мидории всё равно. Он просто пробирается в палату после комендантского часа, когда посетители запрещены, и садится рядом с Каччаном. Ему нельзя засыпать, потому что он не успеет вовремя уйти, и тогда его уже точно никто не пустит к Каччану, но без сна он не может попасть в это пространство…       — Так, Каччан, — он собирается с духом и открывает коробку, — думаю, это впервые, когда ты не будешь перебивать меня и слушать. Так что я здесь принёс некоторые воспоминания, которые вроде должны что-то для тебя значить? Ты хранишь в тайнике под полом фотографию своих родителей, так что, должно быть, ты всё же любишь их, как бы ваш дом ни напоминал поле боя. Тётя Мицуки проводит возле твоей постели каждый день. Так что, может, ради родителей… А, ладно. О, со временем ты стал лучше рисовать. Мне немного лестно, что ты видишь меня так. Хотя сломанные руки… это слишком, наверно. Так что как насчёт вернуться, чтобы снова нарисовать меня? М-можно и не меня! В плане я не даю тебе разрешение, тебе не нужно моё разрешение, просто говорю, что ты волен рисовать кого и что угодно, и если ты не здесь, ты не можешь рисовать…       Он замолкает, сжимая в руке рисунок.       — Чёрт, что я творю.       Это воспоминания, скрытые в коробке под полом. Это не то, кусок чего вырвали из Каччана с мясом. Бесполезно. Глупо.       У Каччана бывают эти моменты, абсолютно ужасные в своей искренности, когда он не понимает, почему люди делают что-то ради него. Каччан никогда не сломится под виной, но под виной выжившего, когда из-за его травмы погиб другой герой?       — Если тебя не будет здесь, кто же скажет мне, что я творю?       Есть одна проблема. Никто не заставит делать Каччана то, что он не хочет. Изуку помнит, как сломался Кацуки, когда Всемогущий лишился последних сил, а в этом даже не было ничьей вины, кроме злодеев. Что сейчас должен испытывать Каччан, когда ради него отдали жизнь по-настоящему, сразу несколько взрослых героев, поставив на него…       Изуку не знает, как заставить кого-то захотеть жить.       — Не так всё должно быть, — шепчет он и прижимает еле тёплую руку ко лбу, прикрывая глаза. Может, если он очень постарается, то вновь окажется в этом тёмном месте рядом с Кацуки, чтобы поговорить. — Ты всегда прикрывал мою спину. Это я был безрассудным. Я должен был умереть первым. Не ты.       Это нечестно.       Смерть Каччана, которому только недавно исполнилось всего семнадцать лет, нечестна.       Каччан так изменился. Только завёл настоящих друзей, которые принимают его, но не дают спуску. Только начал работать в команде. Только начал проявлять заботу.       И это то, что ты получаешь, когда начнёшь меняться в лучшую сторону? Смерть на больничной койке?       — Каччан, — он всхлипывает и решает, что сейчас можно и нужно по-другому. — Кацуки. Ты же должен ещё стать героем номером один. Смерть при исполнении не даст тебе этого титула, ты ведь даже UA не закончил ещё. У тебя так много дел впереди. Ты обязан выкарабкаться из могилы, Кацуки. Ведь мы ещё не видели всё, на что ты способен.       Деку знает, что Динамит костями ляжет ради победы. Но если эти кости останутся гнить в сырой земле, разве это вообще будет победа?       — Тебе же ещё так много надо услышать. Увидеть. Мир, в котором нет Все-За-Одного. Новый мир. Наших живых одноклассников. Мы ведь так нормально и не поговорили. Я… я никогда не обижался на тебя. Я никогда не ждал извинений, потому что они были мне не нужны, но я уважаю твой поступок и смелость. Ты помог построить этот новый мир. На каждом шагу. Так позволь себе пожить в нём. Насладиться плодами победы и спасения. Позволь… позволь мне пригласить тебя в кино. Позволь мне держать твою руку по твоей воле. Я…       Чёрт.       Он влюблён в Кацуки.       Он влюблён в Кацуки, и завтра тот умрёт.       — Они все попрощались с тобой. Приходили, чтобы сказать последние слова. Но Каччан никогда не сдаётся. Он побеждает. Потому что он Каччан. Так что позволь мне победить, когда ты откроешь глаза.       Изуку клянётся, что будет эгоистом ради Кацуки. Он клянётся, что возьмёт всё, что хочет, если Кацуки откроет глаза. Потому что Кацуки так бы сделал.       — Докажи всем, что они неправы. Ещё раз.       Ладонь в его руке вспыхивает.       — Ха. Почему бы и нет.       Изуку задыхается. Поднимает взгляд и смотрит прямо в те самые красные глаза.       И Изуку знает, теперь без всякого сомнения, что он будет жить.