tragedy of the young immortal

Уже совсем темно, когда Сяо видит Итэра. В гавани Ли Юэ на самом деле еще не стемнело, и еще не совсем ночь. Только короткий яркий закат и розовые сумерки, которые никогда не длятся долго в Тейвате. Улицы освещают фонари теплого оранжевого цвета, и это отбрасывает свет на бронзовую кожу обнаженных рук Итэра. Он снял свой вездесущий шарф, из-за чего у молодого человека обнажились ключицы, он снял перчатки, и его руки такие же загорелые, мерцают красно-белыми царапинами и шрамами. Шрамы, покрывающие его руки, бледны вокруг запястий и имеют тонкие линии на пальцах. Сяо наблюдает, как пальцы рук Итэра кружатся вокруг маленького стеклянного стакана с байцзю; возможно, он следит за этим с большим вниманием, чем необходимо. Сам Сяо скрывается среди одной из перевернутых изогнутых крыш гавани Ли Юэ — это общий стиль для Ли Юэ в целом. Это предназначено для того, чтобы призраки и демоны не проникали через крыши на землю. Сяо приседает, словно горгулья, и думает, что эти крыши лучше скрывают таких, как он, от людей внизу, нежели держат их подальше. Может быть, это одно и то же, для забывчивой толпы внизу. Итэр сидит за одним из множества маленьких столиков в одном из множества маленьких кафе, разбросанных по гавани, и катает маленький круглый стакан в ладонях. Это тонкое стекло, выгравированное сверху золотом, и Сяо удивляется, увидев, что Итэр пьет. Он наблюдает, всегда наблюдает за Итэром, золотым, сияющим и… несчастным, понимает Сяо. Что-то в уголке его рта, в том, как опускаются его густые короткие ресницы, в сгорбленных плечах, вырезающем отверстие рядом с его шеей. Рот Итэра приоткрывается, кончик языка касается клыка — тупого и человеческого, не такого, как у Сяо, — и яркий, волнующий шок проходит через него, когда Итэр произносит его имя. Сяо предстает перед ним в кратком тумане зеленых и темных сожалений, прежде чем успевает подумать. — Сяо, — говорит Итэр, поднимает взгляд с чем-то похожим на удивление, его веки лениво подрагивают. Сяо мог бы подумать, что он навеселе, но бутылка перед ним все еще покрыта густым конденсатом, очень холодная и очень полная. И глаза Итэра… Сяо расправляет плечи вместо дрожи. Они очень золотые, достаточно острые, чтобы можно было порезаться. — Я не ожидал увидеть тебя здесь, — продолжает Итэр, и его голые пальцы продолжают водить по краю стакана. Сяо следит за движением, как кошка, выслеживающая мышь в траве. Когда он снова поднимает взгляд, то то, как он попадает под пристальный взгляд Итэра, заставляет его переосмыслить… В этих золотых глазах есть черты, присущие змеям, и Сяо застыл под этим взглядом. — Ты звал меня, — выпаливает Сяо, не в силах сказать что-либо еще. Итэр мигает, момент прерывается, и Сяо садится, больше для того, чтобы что-то сделать, чем для чего-либо еще. — Разве? — Ты произнес мое имя, — говорит Сяо, и Итэр… Итэр краснеет, и это настолько резко контрастирует с осторожным, опасным человеком, с которым Сяо разговаривал за мгновение до этого, что он наклоняет голову. — В чем дело? Итэр вздыхает, наконец-то допивает напиток с немного большей легкостью, чем ожидал Сяо. — Сегодня я чувствую себя очень старым, — говорит Итэр, и то, как он это говорит, звучит более знакомо, чем хотелось бы Сяо. Слишком знакомо, как это отзывается эхом в его животе и в его воспоминаниях. Так звучали якши до него, когда они уставали от сражений. Когда бесконечные тысячелетия простирались позади них и перед ними. Горло Сяо сжимается от страха и сожаления, и он чувствует что-то в груди, пустоту там, где, как он думал, его сердце могло когда-то жить, и сжимается. Сяо переводит дыхание. Наклоняется вперед, хватает бутылку байцзю со стола. Встает со стула. — Итэр, — суровый, раздражающий, неспособный сдержать грубость, неспособный произносить золотые слова, как… как люди, которых он когда-то знал. — Пошли. Итэр смотрит на него, и в его глазах есть что-то глубоко благодарное, и, возможно, что-то еще, что Сяо не может понять, пока нет, и Сяо мог бы проигнорировать это, если бы не то, как рука Итэра скользит по его руке. Пока он тянет Итэра сквозь тьму, Сяо тихо, отчаянно жалеет, что не снял перчатки и не оставил свою кожу голой.

***

Он берет их на Пик Цинъюнь, в Заоблачном пределе. Он не знает почему. Это что-то из оранжево-золотого света Гавани. На самом деле, это не удобно, не тепло и не подходит для человеческого жилья, думает Сяо, когда ветер на короткое мгновение свистит мимо них. Это безопасное место только для адептов, и Сяо, как ребенок, все еще приходит сюда в худшие моменты. На острие ножа жажды крови, безумия или смерти, чтобы спрятаться и исцелиться. Свободно позволить карме, которая наполняет его существо, течь за много миль от людей, но теперь… Опять же, он не совсем уверен, что здесь есть люди. Не сейчас. Итэр не говорит ни слова о местоположении, не заставляет прыгать в воздушный поток, который поднял бы их в парящий храм. Не утруждает себя сидением на камнях или постаменте статуи семи. Просто сгибается до самой земли, вытягивая свои длинные ноги перед собой. Похоже, что у Итэра длинные ноги, хотя обычно они скрыты в странных, объемных штанах, которые предпочитает путешественник, и пыльных ботинках. Один из этих ботинок свисает с края. В другой руке у него все еще бутылка с байцзю, он не заставляет ее пить, но Сяо чувствует себя неловко. Все еще чувствует беспокойство и беспомощность в горле. — Дай мне это, — говорит он, хрипло и требовательно, и слишком много, как всегда, но Итэр отдает это легко, как дыхание. Как всегда. Бутылка холодная под его пальцами и обжигает горло, когда она опускается. — Ты можешь напиться? — Итэр спрашивает, удивляясь. Сяо не видит его лица, но догадывается по тому, что звучит как полуулыбка в его голосе. — Нет. — Я тоже. После этого тихо. Итэр смотрит на звездное небо Тейвата и высокие вершины гор Ли Юэ, а Сяо напряжен, его плечи сгибаются под невидимым грузом необходимости что-то сделать. Он сидит. Итэр не смотрит на него, когда он это делает, но его плечи слегка распрямляются, подергиваются. — Ты знаешь, что половина людей в Ли Юэ даже не хочет помочь мне? — резко начинает говорить он. — Я не могу получить ни одной выпивки в Мондштадте. Я думаю, что они выпустили какой-то указ, он достаточно маленький, и я думаю, что я… слишком узнаваемый. Предполагается, что это город свободы, вина и всех… Затем он резко обрывает сам себя. — Они считают тебя ребенком, — говорит Сяо. Спрашивает. На самом деле он не знает, сколько Итэру лет. Он думает, что любой, у кого есть право умереть в бою за страну, к которой у них нет никакой реальной преданности, заслуживает права пить в этой стране. — И относятся ко мне как к таковому, — говорит Итэр достаточно спокойно, но он потирает руки на коленях. Один из его пальцев, очевидно, сломан, мизинец сдвинут в сторону. Сяо не заметил этого раньше, из-за толстых черных перчаток. Руки Итэра покрыты шрамами, мозолистые и с странно тупыми кончиками пальцев, контрастирующими с остальными его почти тонкими чертами лица. Итэр медленно накручивается, его слова звучат быстрее: — Ничего, кроме снисходительных замечаний и отрицания… мне отказывают в вине, отказывают давать информацию, отказывают… Итэр замирает, его плечи поднимаются почти до ушей. Расправляет их медленно, осторожно. Вздыхает. — Я старше, чем они думают, Сяо, — тихо говорит он. Сяо прямо здесь. Его некуда призвать, и все же он чувствует это в груди, во всяком случае, притяжение, короткое и резкое, туда, где Итэр смотрит на звезды, но не видящий их. — Насколько? Итэр дарит ему улыбку, милую и немного насмешливую. — Ну, как ты думаешь, Сяо, твой лорд, Рекс Ляпис, стар? Это поражает его, как молния, пригвождает к полу, он не двигается и вот-вот свалится с края Пика Цинъюнь. Сяо смотрит на Итэра, и тысяча — более тысячи— лет жизни смотрят на него в ответ. — Да, — наконец говорит он хриплым голосом. — Тогда я тоже стар, — говорит Итэр и снова отворачивается. — Как может… — как кто-то мог подумать, что такие глаза принадлежат ребенку. — Я не думаю, что мы когда-либо оставались на одном месте достаточно долго, чтобы это стало проблемой, — задумчиво говорит Итэр. — И вот, теперь я слишком молод. Сяо смотрит вниз на свои руки, на изгиб своих птичьих запястий. Они болят почти непрерывно, сырая, красная боль, как будто слишком много его кармы концентрируется в полых костях. Слишком много ударов, слишком много неудачных падений, слишком много времени, проведенного в цепях. Сяо сказали, что он выглядит где-то от шестнадцати до двадцати четырех. Он не уверен, сколько ему лет, у него никогда не было возможности считать. Итэр выглядит на семнадцать. Всегда выглядел на семнадцать. Сяо представляет Рекс Ляписа, со всей его болью, сутулыми плечами и медленной интонацией его голоса, его походкой, его жизнью, вложенной в такое яркое молодое тело, и уклоняется от этого образа. Даже… даже сейчас, в облике смертного Чжун Ли, у него есть авторитет. Вес. Его возраст очевиден, даже если Чжун Ли не обязательно похож на тех стариков, которые живут в деревне Цинцэ. Трепет Итэра — светлые волосы и тонкие плечи, его чистый тенор и широко раскрытые глаза… Может быть, не глаза. Слишком золотые и слишком знающие, слишком легко принимающие странные законы чужой страны, он адаптируется легче, чем любой ребенок, чем любой молодой человек должен когда-либо уметь. — Когда я был ребенком, — начинает Итэр, — настоящим, это не имело значения. Я был молод и рос вместе с ними, моими друзьями или людьми, которых мы посещали, а потом… что ж. Они состарились, а я все еще был молод, и даже когда мы переходили из мира в мир, я рано научился быть камнем на поверхности пруда, прыгать по поверхности, потому что тогда я был в том возрасте, в котором они умерли, и я все еще был таким, каким был. Хотя уже не был. И… когда у меня была она, моя сестра, все было хорошо, или, по крайней мере, приемлемо, это был по крайней мере еще один человек, который понимал… — А потом она все разрушила, — говорит Итэр, как бы про себя. — Какая бы странная вещь это ни была. Мы проигрывали раньше, теряли все, или то, что мы считали всем, — он смеется, коротко и растерянно. — Мы не знали. Мы понятия не имели, что это такое. Одним махом мой разум, мои годы, моя сестра, мои крылья… — он резко останавливается. — Когда-то у меня были крылья, — тихо говорит Итэр, глядя в ночь. Звезды в Тейвате очень яркие. Здесь трудно представить черноту, трудно представить настоящую тьму. Сяо познал черноту. Познал настоящую тьму, настоящую ночь, и то, как она ползет красным по углам зрения, как она заставляет странные кружащиеся полосы серого цвета айгенграу кружиться перед глазами, отчаянно нуждаясь в чем-нибудь, за что можно было бы зацепиться. Яркие ночи Тейвата и огромная луна не так уж плохи по сравнению с тем. Сяо, глядя на луну, не спрашивает, кто забрал все у Итэра. Не уверен, что он знает, как. — Мы оба это сделали, и я скучаю… я скучаю по полетам, — говорит Итэр, переплетая руки. Потирает костлявый бугорок своего запястья. Его брови сведены вместе, наполовину обиженно, наполовину удивленно. — Какое-то время я задавался вопросом, есть ли у меня шрамы, потому что я помнил — я знал, что они были, — но Паймон говорит, что нет. Паймон говорит, что моя спина гладкая и чистая. Он неуверенно смеется. — Я бы хотел, чтобы это было не так. Я бы хотел, чтобы у меня была зияющая дыра там, где они были, и ужасные шрамы, и дети кричали на улице, и… — Итэр, — голос Сяо прорывается сквозь каскад слов, льющихся изо рта Итэра, больше, чем Сяо когда-либо слышал, чтобы он говорил сразу. Это еще одна забавная вещь, которую нужно осознать. Итэр очень тихий. Итэр редко говорит, и редко выше этого низкого, задумчивого шепота. Никогда с такой бешеной энергией. Никогда его глаза не были такими широкими и золотыми, как сейчас, немного отчаянными, немного безысходными, немного… — У меня тоже были крылья, — говорит Сяо. Это единственное, что он может сказать. — Мне жаль, — произносит Итэр. Его голос срывается. — Не надо, — просит Сяо. Итэр протирает один глаз одной из своих ужасно старых рук. Это не руки молодого человека, думает Сяо. Считает глупым когда-либо думать, что они были. Слишком связан опытом и болью, чтобы когда-либо быть, но то, как он груб со своими слезами, похоже на ребенка. Напоминает ему о детях в Гавани, на равнинах, пытающихся быть храбрыми. Возможно, он никогда не перестанет пытаться быть храбрым, сколько бы ему ни было лет. Итэр снова смеется, более водянисто, чем на грани. — На самом деле я просто планировал напиться и отключиться, прежде чем усвою весь алкоголь, — признается он. — Знаешь, не раскрывать тебе все мои самые темные секреты. Он говорит это как шутку, но есть что-то в сгорбленной линии его лопаток, где крылья больше не разделяются, что говорит Сяо, что он, возможно, не так пресыщен этими откровениями, как хочет притвориться. Сяо перестает смотреть на него. Смотрит на звезды. — Жить так долго, как… как мы живем, — запинаясь, говорит он. — Мы теряем людей, — так много людей, думает он. Так много, много людей — мирных жителей и солдат и его братьев по оружию, других якш, и он остается последним. Тот, кто остался, один. — Ты теряешь людей, и то, что ты считал своей целью, смыслом, ты тоже можешь потерять. И без людей, которые напоминают тебе об этом, это растет. Сложно. Помнить это, — Сяо стискивает зубы, медленно, болезненно выдыхает. — Я не знаю. Я не знаю, сколько тебе лет и какова была твоя цель до потери… твоей сестры. Но я могу помочь. Если тебе это нужно. Он не смотрит на Итэра. — Я однажды сказал тебе, что если тебе понадобится помощь, если тебе нужно будет кого-то убить, но ты не сможешь, то позови меня по имени. Я прошу об этом, если тебе… если тебе нужно поговорить, пожалуйста. Назови мое имя. Но позови… — он не может дышать, его язык застрял во рту, а карма закупорила горло. — Позови Алатуса, если тебе нужно вспомнить. Это первый раз, когда он произносит это имя за очень долгое время. — Алатус, — смакуя на вкус имя, произносит Итэр, и Сяо вздрагивает. — Пожалуйста, — говорит Сяо, наполовину умоляя. — Ты слишком важен для нас, чтобы вот так потерять тебя. — Кто еще спасет тебя от морских чудовищ, а? — шутя спрашивает Итэр, и Сяо слышит улыбку, доброту в ней, но он резко поворачивается, выглядя слегка свирепо. — Мне все равно, если ты решишь заняться разведением кабанов в деревне Цинцэ, или, или… — он не может придумать другую гражданскую профессию, — или что-то еще. Мне все равно, если ты положишь свой меч и позволишь ему ржаветь. Итэр пристально смотрит на него, и Сяо понимает, что это одна из первых вещей, которые он когда-либо говорил Итэру, чего Итэр действительно не ожидал. — Мне все равно, — повторяет Сяо. — Я все равно помогу тебе вспомнить. — Хорошо, — отзывается Итэр через мгновение. Его голос снова тихий и грубый. — Спасибо. Алатус. Сяо сглатывает. Затем, по прихоти, которая у него была раньше, потому что он уже обнажил столько своей изодранной души, сколько у него осталось, он снимает перчатки. Его руки намного бледнее, чем у Итэра, с более длинными и тонкими пальцами. Мозоли Итэра царапают его ладони, но его руки, когда они переплетаются с руками Сяо, очень теплые. Звезды над ними по-настоящему яркие.