О метке, амнезии и массаже

Он не помнит ничего, кроме нескольких последних недель. Первые воспоминания — как очнулся в госпитале на базе Щ.И.Т.а примерно через неделю после освобождения из плена. В очень хорошо охраняемом госпитале, спасибо, что не в военной тюрьме. Врачи говорят, что воспоминания о времени в плену, вероятно, потеряны навсегда. Там их стирали намеренно, в крови у него обнаружили жуткий коктейль из препаратов, не все составные части которого удалось опознать. У более ранних воспоминаний есть шанс. Конечно, они тоже могли пострадать от всей той химии, на которой его держали, но врач-мозгоправ уверен, что Джеймс сам запер их где-то внутри своей головы. Джеймс — это его имя, Джеймс Бьюкенен Барнс. Ни одна буква не отзывается узнаванием. Он предпочитает, когда его называют Солдат. «Эй, солдат», — кажется, так его звали в плену. Всех их — вместе с ним освободили около восьми десятков пленных, — и каждый был солдатом. Дни в госпитале похожи один на другой: подъем, завтрак, физиотерапия для травмированного плеча, травмированного колена, травмированной спины, обед, отдых, мягкий, завуалированный под беседу допрос, ужин, сон. В комнате для бесед на стене большое зеркало. За зеркалом спецы. Он их не видит, но знает, что они есть, как и вооруженная охрана за дверью. Он бы тоже поставил охрану и вооружил, ведь никто не знает, что у него в голове. Даже он сам. Доктор хмурится, перечитывает распечатку анализов. Доктор Ли терапевт, в отличие от мозгоправа он всегда говорит с ним как с нормальным человеком, словно его способность принимать решения об участи собственного тела никогда не подвергалась сомнению. — Джеймс, — доктор Ли всегда зовёт его только так, — вы же знаете, что вы омега. До сих пор ваш организм восстанавливался после полученных в плену травм, сейчас уровень гормонов постепенно растет, приближаясь к норме. Но это усугубит состояние ваших половых желез. Я назначу вам массаж — процедура не слишком приятная, но необходимая. — Я могу отказаться? — Можете. Но если не восстановить нормальный отток секрета желез, вас ждёт воспаление, инфекция и, возможно, их хирургическое удаление. Вы этого хотите? Он качает головой. Он знает, что он омега, врачи сообщили ему это, когда начал достаточно соображать, но это теоретическое знание. И все же на шейной железе у него шрам, значит, когда-то у него была пара. Альфа. Возможно, даже брак. Во всяком случае, что-то серьезное, раз уж он позволил кому-то себя пометить. Он не распрашивает о своем прошлом — у него дыра вместо памяти, и он не собирается тянуть в нее кого-то за собой. Восемь месяцев в плену, за это время любого бы похоронили. Он даже попросил ничего не сообщать родственникам — если вспомнит, придёт к ним сам. Если нет, в этот госпиталь посетителей не пускают, а когда его отсюда выпустят — неизвестно. Может, еще года через два. Первую процедуру назначают на следующий день. Кабинет номер восемь располагается в самом конце коридора. Врач, сидящий за столом, больше похож на бойца, чем на медика, синий костюм едва не трещит на здоровенных плечах. Ему может быть и тридцать, и сорок, сложно определить из-за короткой бороды, скрывающей нижнюю часть лица. А еще он почти наверняка альфа. Это странно, до сих пор весь персонал, который он здесь встречал, состоял из бет и омег. — Здравствуйте, мистер Барнс, я доктор Стив Роджерс. — Здравствуйте, можно просто «солдат». — Хорошо, как вам будет комфортнее. Врач жестом предлагает пройти в смотровую: — Снимайте все ниже пояса, располагайтесь на кресле. Легко сказать «располагайтесь». Он такого дурацкого кресла и не видел никогда. Он складывает одежду на стул и пытается устроиться в почти лежачем положении. Ноги задраны на металлические подставки, обнаженная побритая кожа промежности чувствует малейшее движения прохладного воздуха. — Мы начнем с массажа наружных желез, через несколько сеансов перейдем к внутренним. Скорее всего, поначалу будет немного неприятно. Врач уже натянул на руки синие нитриловые перчатки и надел маску. Теперь видны только голубые глаза в обрамлении прямых очень длинных ресниц. И глаза эти смотрят внимательно, цепко. — Работа желез связана друг с другом. Рассказывайте мне обо всех переменах в вашем состоянии. После начала курса возможно внезапное ухудшение самочувствия. Если такое случится, вы можете связаться со мной по внутреннему телефону, он есть на посту медсестер. 01-00, если забудете, просто попросите персонал набрать доктора Роджерса. Доктор Роджерс чуть сдвигает подставки для ног, освобождая себе больше места между его коленей, усаживается на кожаный табурет. Успокаивающе кладет одну ладонь на бедро. — Готовы? Пальцы другой руки мягко касаются дырки. — Железы называются наружными, на самом деле они располагаются на глубине примерно полутора дюймов внутри вашего тела. Тёплые пальцы не спеша смазывают кожу, и он немного расслабляется. До сих пор ему почему-то казалось, что массаж будут делать насухую, раз уж собственная смазка у него сейчас не выделяется. Доктор вводит один палец до первой фаланги — не слишком приятно, но терпеть можно, — оглаживающим движением смазывает кольцо мышц, добавляет смазки и повторяет неглубокие движения, явно пытаясь уговорить тело расслабиться. — Мы никуда не торопимся, на данном этапе массаж не должен причинять боль. Откиньтесь на спинку, прикройте глаза. Он честно старается следовать рекомендациям. Железы внутри уже припухшие и плотные, болезненные. Доктор Роджерс осторожно массирует их по очереди одним пальцем, почти не давит, кажется, описывает по саднящим железам маленькие круги. Вторая его ладонь лежит на бедре, большой палец тоже кружит по коже, будто доктор хочет его успокоить. С каждым проглаживанием внутри слизистая словно становится тоньше, чувствительнее. Железы зудят, по телу прокатываются то волны жара, то волны холода, все волоски становятся дыбом, а кожа покрывается испариной. Он зажмуривает глаза, задерживает дыхание, сдерживая шипение и ругательства. Доктор Роджерс перемещает свободную ладонь ему на живот, мягко придавливает к креслу. «Дыши! Слышишь, дыши. Почти всё, ты молодец. Потерпи еще немного». Он заставляет себя дышать, хотя хочется выпрыгнуть из собственной кожи. Железы ноют и зудят невыносимо, он корчится от каждого движения пальца внутри, и только доктор Роджерс не даёт ему свалиться с чертового кресла. — Хватит. Я не могу больше. Хватит, пожалуйста! — хочется орать, но тогда он скатится в безобразную истерику, поэтому слова выходят почти без звука. — Ты можешь, — спокойствие альфы тяжёлое, как кирпич, и так же придавливает к сиденью, — ты все можешь, просто слушай меня и дыши. Справа внутри дергает острой болью, от неожиданности он распахивает глаза. Наверное, отшатнулся бы, если мог, но доктор Роджерс слишком уж близко: нависает над ним, смотрит прямо в глаза, рот сурово сжат, на лбу выступили крупные капли пота. Внезапно обжигает паникой: господи, он проткнул что-то у него внутри, чёртов альфа проткнул его своим пальцем! Но потом он чувствует, как из дырки начинает подтекать теплая смазка, а одна из желез перестает мерзко зудеть, лишь немного ноет, будто доктор давит на синяк. Роджерс шумно переводит дыхание, они даже улыбаются друг другу, как напарники, успешно проделавшие сложную работу. — Вот так, — говорит доктор Роджерс, — еще одна и отдохнёшь. Он только кивает, испытанное облегчение того стоит, он готов потерпеть. Протоки второй железы открываются после еще четверти часа мучительного (наполовину) массажа. После нового укола боли, оглушающего, но короткого, все кости в теле внезапно превращаются в сахар, и каждая клетка тела поёт. Должно быть, все это отражается на его лице, доктор ободряюще похлопывает его по бедру, укрывает задранные ноги и задницу простыней, давая возможность немного прийти в себя. Доктор Роджерс выходит из кабинета, а он некоторое время бескостной амебой плавает в теплом мареве удовольствия. Роджерс возвращается с каталкой, осторожно убирает подпорки из-под ног, вытирает влажным полотенцем натекшую смазку, помогает натянуть тонкие больничные штаны. Он не успевает возразить, а Роджерс уже перетаскивает его на каталку, укрывает одеялом и передает каталку санитарам. Санитары вытягиваются по струнке, забирают каталку и везут в отделение. В своей палате он кое-как переползает на кровать и вырубается до ужина. На следующий день доктор Ли выглядит впечатленным успехом им же назначенной терапии. — Доктор Роджерс очень квалифицированный специалист. — Звучит так, словно доктор Ли в этом не так уж уверен. Зря. Самочувствие странное, ему не хуже, так что вряд ли есть необходимость звонить доктору Роджерсу. Просто трудно сосредоточиться, внимание постоянно куда-то уплывает, цепляясь то за торчащий у лба вихор доктора Ли, то за запах свежей сдобы (на завтрак давали маленькие булочки). Хочется потрогать чуть саднящую с непривычки дырку, но он не готов развлекать этим зрелищем своих наблюдателей. Он все же пробует, закрывшись в душевой кабинке. Вводит кончик пальца. Ощущается иначе, недостаточно. Больше он себя не трогает. Спина почти в норме, колено с каждым днём всё лучше. Беспокоят только плечо и железы. К доктору Роджерсу он ходит через день. Странно, что, кажется, он единственный, кто ходит именно к Роджерсу. Общение между пациентами не приветствуется, но в столовой можно переброситься парой слов. Среди бывших пленных около полутора десятков омег и никто о Роджерсе не слышал, хотя нескольким и прописали чёртов массаж. Телефон доктора Роджерса первый в списке на сестринском посту, он единственный, перед кем вытягиваются в струнку санитары госпиталя Щ.И.Т.а. Он единственный, кого невозможно выкинуть из головы. Его пустой беспамятной головы, сохранившей знание таблицы умножения, устройства снайперской винтовки, даже социального строения общества, но ничего о себе лично. Это дерьмово, что Роджерс альфа, это нечестно. Невозможно об этом забыть. Роджерс не переходит границ, всегда вежлив и корректен, немногословен. Но невозможно не думать о его силе, о бережных ладонях, о прикосновениях, о том, как ещё он мог бы его касаться. Судя по взглядам, Роджерс думает о том же. Глаза у Роджерса синие. На кресло к Роджерсу он залезает теперь с куда большей сноровкой. Закидывает ноги на подпорки, сползает по сиденью чуть ниже. Хочется прикрыть глаза, чтобы не видеть, как неспешно и уверенно готовится к процедуре Роджерс, но необходимо держать себя в руках, чтобы не вздрогнуть от первого прикосновения. Чтобы не податься невольно навстречу. Чтобы хоть ненадолго отсрочить предательски накрывающее возбуждение. Доктор Роджерс греет в ладони смазку, он всегда ей пользуется, хотя практической необходимости в этом уже нет. Начинает всегда с расслабления сфинктера, гладит снаружи, хотя его дырка сжимается и разжимается в непроизвольном приглашении. Потом Роджерс гладит кольцо мышц изнутри самым кончиком пальца, и только после этого начинается собственно массаж. К этому времени у него уже наполовину стоит. Роджерс никак это не комментирует. Наружные железы функционируют нормально. В переводе на общечеловеческий это значит, что от первого же прикосновения доктора Роджерса, они начинают сочиться вязким секретом. Набухающие ещё с утра от одной мысли о визите в массажный кабинет железы выделяют столько секрета, что в заднице начинает стыдно хлюпать. Доктор Роджерс все равно поглаживает их сначала одним пальцем, потом двумя, пока из окончательно вставшего члена тоже не начинает подтекать. С внутренними железами сложнее. Даже доктор Роджерс, чьи ладони никак не назовешь маленькими, а пальцы короткими, едва может до них дотянуться. Пальцы входят до самых костяшек, но трогают только нижний край желез. Припухший болезненно-твердый край. Роджерс обводит их нижние контуры, железы наливаются жаром, за которым приходит боль. Даже боль не смывает возбуждение, разве что притушивает его яркость. Вот теперь можно закрыть глаза, пытка болью и удовольствием продлится не меньше получаса. Под конец он будет жалко скулить и прикусывать губы, сам себе зажимать ладонью рот, лишь бы не попросить доктора Роджерса засунуть в него руку целиком. Жадная сосущая пустота хуже беспамятства. Такая же темная воронка, в которую он того и гляди провалится, и только голос Роджерса удерживает его на краю. Роджерс и метка на шее — обещание забытому альфе. Роджерс никогда не называет его по имени, он и по фамилии его не зовёт, словно чувствует — для него они, как слова мертвого языка, всего лишь сочетание звуков, потерявшее значение и смысл. Иногда с языка Роджерса готово сорваться какое-то имя, он ловит себя на этом, замолкает на полузвуке, на несколько мгновений прикрывает глаза. От ресниц под глазами ложатся тени. Эти нелепо длинные для такого огромного альфы ресницы кажутся странно знакомыми: чуть светлее у корней, с выгоревшими до светлой рыжины кончиками. Весь Роджерс кажется порой знакомым, но стоит моргнуть или пошевелиться, как ощущение пропадает. Возможно, он был среди тех, кто вытаскивал пленных с базы? Ведь это была спланированная операция, могли задействовать медицинскую службу? Говорят, их вытаскивали на руках. Говорят, выжила только половина освобождённых. В этот день всё идет не так с самого начала. Прямо перед ним из кабинета Роджерса выскакивает доктор Ли. Он не так уж хорошо знает доктора Ли, но, похоже, тот в ярости: лицо покраснело, рот крепко сжат в попытке сдержать ругательства. Роджерс тоже не в лучшем расположении духа, в воздухе разлито напряжение, как перед грозой. От Роджерса фонит опасностью, хочется развернуться и выйти, но беспрекословное подчинение персоналу — обязательное условие, если он хочет выйти из госпиталя хоть когда-нибудь. Роджерс наступает, приходится отступить в сторону смотровой. Он пятится, пока в поясницу не упирается угол кресла. — Вы не будете надевать перчатки? Роджерса нужно отвлечь совсем ненадолго, он видит лежащий на подоконнике одноразовый скальпель, судя по стружке рядом, Роджерс точил им карандаш. — Садитесь в кресло, я надену перчатки, — почти рычит альфа. Он конечно замечает его короткий рывок в сторону, но острие лезвия уже прижато к шее, под ним быстро и сильно бьётся пульс. — Выпусти меня, Роджерс. — Убери скальпель. — Я не знаю, что у тебя в башке, но если попробуешь меня тронуть, я всажу его тебе в горло. Роджерс рычит по-настоящему, под остриём выступают яркие капли крови, быстро скатываются по коже, впитываются в ткань рубашки. — Я не причиню тебе вреда. На мгновение он скашивает глаза вниз и видит то, что и ожидал: у Роджерса стоит, даже свободные штаны медицинской униформы не в состоянии это скрыть. — Черта с два я под тебя лягу! У меня метка, ты её хоть видел? Он совсем не ожидает, что Роджерс вдруг засмеётся, отступит на шаг и присядет на край кушетки. Роджерс смеётся, и это совсем нерадостный смех, он закрывает руками лицо, трёт глаза. Рука со скальпелем сама по себе опускается вниз, но пальцы все ещё крепко сжимают импровизированное оружие. — Она для тебя что-то значит? Метка, — спрашивает Роджерс отсмеявшись. — Я не помню. — Врать не хочется, да и бессмысленно. — Ты её не хотел. «Откуда ты знаешь?» — хочет спросить он, но понимает раньше, чем задаёт вопрос. — Я тебя укусил, ты взбесился, и мы разругались перед самой боевой операцией. С которой ты не вернулся. Роджерс снова трёт ладонями глаза, а потом просит: — Поехали домой, Баки. Короткое имя приклеивается к душе сразу и намертво. Именно его все время порывался сказать Роджерс, это он его так назвал. Роджерс переодевается прямо в кабинете, полевая тёмно-синяя форма идет ему гораздо больше и явно привычнее медицинской. Он протягивает Баки кожаную куртку, достаёт из шкафа ботинки, которые оказываются немного велики, но на улице слякоть и лучше уж ботинки, чем тапочки. Баки уверен, что его не выпустят. Охрана и правда пытается заступить им дорогу, но Роджерс рявкает: «Отставить!», и те послушно отступают. Семь постов от отделения до улицы. Машина Роджерса припаркована у тротуара, но Баки какое-то время стоит задрав лицо к небу, ловит капли мелкого дождя. У Роджерса квартира в довоенном доме, светлая, с высокими потолками, немного пахнущая пылью, словно хозяин нечасто тут бывает. В прихожей две пары кроссовок для бега и куртка, которая на плечи Роджерса вряд ли налезет. «Я сделаю кофе», с этими словами Роджерс исчезает в глубине квартиры, давая Баки время осмотреться самому. Трудно поверить, что он не хотел метку. Вещи могут немало рассказать о своих хозяевах, о двух переплетённых, сросшихся в одну жизнях. Ещё больше могут рассказать фото. Наверное, раньше — до той самой боевой операции, после которой он сюда не вернулся, — фотографий было меньше. Эти снимки легко отличить, они оправлены в похожие светлые рамки, обдуманно расставлены на полках, между сувениров из поездок и книг. Не так с другими. Эти снимки — большие и маленькие — пришпилены прямо к стене кнопками, приклеены скотчем, на всех них они с Роджерсом вдвоём. Все лишние лица безжалостно обрезаны, как не имеющие значения, отвлекающие от главного. Словно Роджерс пытался заклясть судьбу: посмотри, как мы счастливы вместе, видишь, ты не можешь отнять его у меня! Глядя на лица и сомнений не возникает — вместе. Счастливы. Любовь сияет в его собственных глазах с десятков отражений. И нужно признаться себе уже, он хочет её вернуть, даже если она станет единственным, что удастся спасти из той его жизни ДО. — Почему я не хотел твою метку? Роджерс упрямо молчит, опускает руки, но продолжает стоять лицом к кофеварке. Баки упрям не меньше его, так что предупреждающе пинает его по лодыжке. — Я старше… — Не ври мне, Роджерс! — от такой очевидной лжи Баки вспыхивает, как трут от искры. В груди поднимается знакомое уже бешенство, а еще он чувствует себя живым, наконец-то полностью живым и свободным. — По званию! — заканчивает Роджерс с нажимом и оборачивается. А в глазах такой голод, что от предвкушения все волоски на теле становятся дыбом. — Ну и кто ты, чёрт тебя дери? — Баки почему-то уверен, что субординация — последнее, что может его остановить в выборе любовника. — Я директор Щ.И.Т.а. Баки удивлен, но не слишком, что-то подобное он и предполагал. Нужно быть немаленькой шишкой в Щ.И.Т.е, чтобы играть в доктора с собственным омегой. — А я высоко взлетел. Роджерс не отвечает на улыбку, напротив, он серьёзен как приговоренный. — Ты не хотел, чтобы о нас знали на службе, хотел всего добиться сам. Чтобы никто не думал, что ты получаешь повышение через мою постель. Между ними один шаг, который Роджерс не делает. Даже сжимает кулаки, чтобы не вцепиться в Баки. Его так легко сейчас читать. Становится весело от этой лёгкости, от того, что Баки и правда дома. И терять ему нечего. Уже нечего — с его здоровьем и личным делом вернуться в спецслужбу ему не светит. Но это абсолютно сейчас не важно. — На постели я не настаиваю, но ты мне должен «массаж», Роджерс. Больше сказать он не успевает ничего. — Стив, — выдыхает Роджерс — Стив — ему в губы, — ты звал меня «Стив». Бак хочет повторить, попробовать имя на вкус, но пробует уже самого Стива. Он не вспоминает его — ощущение, что он его и не забывал. Оказывается ему так не хватало их поцелуев. Перемещение в спальню сознание не фиксирует, Баки ничего не видит кроме Стива. Замечает, что уже лежит на кровати, когда Стив вдруг отстраняется. Разделяться почти физически больно, кажется, не только ему. Едва отодвинувшись, Стив вновь наклоняется над ним, коротко целует в припухшие губы, лижет шею и вдруг кусает, до крови. Почувствовать боль тело не успевает, от обновленной метки по телу растекается блаженное тепло. Баки перестает цепляться за Стива, растекается по постели, наблюдая, как его альфа избавляется от одежды. Его больничная пижама осталась где-то на пути к спальне, Стив ободрал ее с Баки, как кожуру. Печёт метку, печёт внизу, и в груди, почему-то — тоже печёт. Стив красивый настолько, что на него больно смотреть, но Баки смотрит, ведь Стив его. Стив снова накрывает Баки своим телом, кусачими поцелуями прокладывает дорожку от груди к метке, слизывает с кожи тонкую дорожку крови. Метку саднит, Баки прикусывает губу, чтобы не заскулить, и тогда Стив впивается в метку снова, засасывает кожу, делая метку еще ярче, еще заметнее. Баки выгибает под ним, он прижимается всем телом к горячему телу Стива, и тот наваливается сильнее и рычит. Баки хочет просочиться ему под кожу и одновременно впустить его в себя. Жар внутри становится нестерпимым. — Тшшш, — шепчет Стив, — сейчас, я сейчас, милый. — Я тебя убью, — задыхаясь обещает Баки, он крепче вжимает Стива себе в шею и обнимает ногами за бедра, — я тебя… — Я тебя тоже. Стив совершенно серьёзен, и Баки верит ему. Он бы растаял, если бы уже не горел. Стив трёт дырку Баки большим пальцем, из Баки течет ему на руку, на постель, но сил на стыд нет, и стыда нет. Баки слышит, как Стив смазывает свой член его смазкой. — Скажи, если будет больно. После этого короткого предупреждения в дырку упирается крупная гладкая головка, Стив набирает воздух в лёгкие, словно перед нырком, и толкается внутрь. Баки не больно, Баки хорошо. Конечно, член это не пальцы, а Баки год уже не трахался, если не считать тот самый «массаж». Но Баки отказывается считать это сексом, он даже не знал тогда, что Стив это его Стив. Так что тут он сейчас практически девственник. Стив не торопится, чёртовы железы работают на все сто, и Баки наслаждается долгожданным ощущением заполненности. Стихает нетерпеливая дрожь, только что сотрясавшая всё его тело. А потом Стив входит до конца. Первый «массаж» кажется теперь детской игрой, Баки кажется, что Стив разодрал что-то у него в животе и теперь ему конец. Им обоим, потому что Стив тоже стонет и болезненно кривится, Баки стиснул его как клещами. Баки и руками цепляется за него, наверняка останутся синяки, но отпустить Стива немыслимо, невыносимо. Стив и не пытается отстраниться, он опускается на локти, шепчет что-то успокаивающее, целует в щеку, шею, вылизывает горящие на ней засосы. Баки наконец удается вдохнуть, он чуть ослабляет хватку. — Ты как? — спрашивает Стив. — Хорошо, — он и не врёт вовсе, возбуждение никуда не делось, восторг от того, что он со своим альфой, тоже. — Попробуем? Баки на пробу пытается податься ему навстречу, Стив подхватывает его под колени, и больше Баки не контролирует уже ничего. Стив почти не выходит, мелко толкается в эпицентр тянущей боли и нестерпимого жара. Баки воет так, что скоро к ним явятся соседи или полиция, но остановиться не просит. Он комкает в ладонях простыни, потому что это единственное, до чего он может дотянуться. К собственному члену Баки не прикасается, потому что если кончит, не выдержит эту долбежку, а Стив не остановится. Оргазм настигает Баки, когда горло уже саднит от стонов. Он словно скатывается с русской горки, на миг сердце обрывается, и больше нет дикого напряжения, только облегчение и блаженство, и безмятежность. Стив толкается еще несколько раз и тоже кончает с коротким рыком. Он почти рушится на Баки, но Баки не против. Он бездумно трётся щекой о его бороду, легко гладит спину и разрешает себе ни о чём сейчас не думать. Щ.И.Т. и армия будут не в восторге от того, что он покинул клинику, и память вряд ли к нему вернётся. Зато Баки обнимает сейчас человек, который ждал и искал его целый год, Стив готов помнить за них двоих. Неплохое начало.