Часть 1
20 августа 2022 г., 19:33
— Я знаю, что это древняя магия, Малфой. Но не зря же она была скрыта от чужих глаз столько лет, — Нотт тяжело вздыхает, убирает со стола пустую бутылку гранатового сока. — Ты можешь хоть ужраться этим железом, тебя это не спасет. Пока ты всё ещё сидишь на этой дряни, она будет жрать твою кровь.
— Меня будет жрать Грейнджер, Тео. До тех пор, пока не сдохнет и не покинет мою голову раз и навсегда.
Ему тяжело даже поднять руку после очередного выхода в изнанку. Как будто, когда Драко перешёл в реальность, сам мир стал непомерно тяжел для хрупкого человеческого тела. Клетки крови разрушались, приводя его в состояние полного физического бессилия. А ему… ему было всё равно.
Потому что в изнанке он видел её. Мир вокруг серел, трещал по швам, будто заполняемый другим измерением изнутри. Картинка билась на осколки, заполнялась холодной, режущей пустотой. Само время застывало, не в силах бороться с потусторонней, могучей силой.
Но он видел её. Видел образ, — искаженный, эфемерный, притягательный. Горячий, как огонь, пылающий, как огонь. Как будто сама Грейнджер была этим огнем — с кудрями, лижущими языками пламени мужское лицо, с обжигающими до волдырей руками, нежными и страстными. Он мог приказать сделать все, что хотел — и нагло этим пользовался. Пользовался, потому что в жизни не мог даже просто её увидеть.
— Уизли, Малфой. Теперь Уизли, — друг напоминает очевидное. Тео покидает комнату, не желая более смотреть на Драко в таком жалком состоянии.
— Я знаю, — бормочет он куда-то вслед, закрывая глаза.
И мир расплывается под веками яркими всполохами.
Ведь в изнанке она всё ещё была Грейнджер.
***
«Отец, мне нужна информация о древних отраслях магии. Нам задали сделать доклад» — Драко на втором курсе. И в Малфой-мэноре ещё относительно спокойно. И не парят убийства, происходящие в особняке чуть ли не ежедневно. И не парит черная метка, которую он должен принять. И не парит Дамблдор, которого нужно убить. Ничего не парит кроме маленькой девочки с упругими кудрями, которая оказалась чрезвычайно горделивой и даже заносчивой. Эта девочка обошла его уже по двум предметам и явно собиралась блистать своими знаниями дальше. Одно радовало — ей точно не дастся квиддич. Не было у этой ведьмы к этому виду спорта таланта. — Я не домовой эльф, Драко. Ты прекрасно знаешь, у кого стоит уточнять подобные вещи, — только отец что сейчас, что на старших курсах, так и не блещет особой любовью к сыну. Но это и не важно. Драко кивает головой в знак извинения и разворачивается из кабинета отца, собираясь выйти. Но всё же слышит вдогонку тихий ответ, — тринадцатая полка в дальнем крыле. Ответа не последует, но Малфой-младший обязательно улыбнется и найдет нужную полку в библиотеке чуть позже.***
— Это древний и сложный вид магии. Раньше волшебники называли это «выход в изнанку». Он был открыт в шестнадцатом веке. В то время в магическом сообществе процветал гедонизм. Богатые волшебники, пресытившись вином, своим богатством и прочими радостями жизни, стали искать новый способ утолить жажду роскоши. Так была открыта изнанка. По сути, это другая сторона нашего мира. Она лишена жизни, там царит холод. В изнанке можно увидеть истинную сущность любого предмета. Например, если мы видим шкаф из дуба, в другом мире на его месте будет стоять сухое умершее дерево. Законы времени там неподвластны ни человеку, ни самому миру. Но при этом он позволяет вызвать любые образы. Образы самых диковинных зверей, самых знаменитых людей, одежд и чего только пожелает душа. Они отличаются от окружения, будто эфемерные, яркие, горящие, но при этом осязаемые. Живых существ можно было заставить делать что угодно. Но изнанка, как мир, противоположный нашему, не позволял человеческому организму существовать в его пределах. Состав крови стремительно меняется при нахождении там. Она вызывает привыкание, будоражит кровь. Так было написано в книге. А для того, чтобы попасть туда, нужно научиться входить в темноту. Если закрыть глаза и долго вглядываться во мрак, можно провалиться в него… — Драко подготовил интереснейший доклад. Подобную информацию вряд ли нашел бы хоть кто-то из учеников. Ему было чем гордиться. Сегодня, среди прочих отличников, он явно займет лидирующую позицию. И точно обойдет Грейнджер. — Спасибо, мистер Малфой. Доклад и правда был интересным. Правда, я сомневаюсь в его правдивости. Всё-таки, это больше похоже на легенду. Но вы точно заслуживаете хорошей оценки, вы проделали большую работу. Благодарю вас, садитесь, — преподаватель, почему-то, прерывает Малфоя на самом интересном месте. Он даже злится. Какая, к черту, легенда? Отцовская библиотека никогда не врала. Она содержала в себе настолько редкие экземпляры книг, которыми не могли похвастаться даже библиотека Хогвартса. В достоверности нельзя было сомневаться. Лишь годами позже Драко поймет, что его прервали вовсе не из-за этого. А для того, чтобы он не смог озвучить способ выхода в изнанку.***
Говорят, изнанка приходит в моменты отчаяния. На последнем курсе Малфою было паршиво до одури — и он делал все, чтобы отвлечься от реальности. Пил за компанию со всеми, кто хотел выпить. Ввязывался в опасные дела и думал — вот бы его прикончили прямо сейчас. Принимал из рук какого-то слизеринца самокрутку и даже не спрашивал, что в ней — и просто курил, ощущая, как расплывается мир перед глазами. Ему нужно было убить Дамблдора. А хотелось бы — себя. Когда он увидел Грейнджер, во время битвы в мимолётном порыве целующую Уизли, ему стало паршиво вдвойне. И он впервые понял — он не на той стороне. Потому что эта сторона отчаянно подсказывала, что где-то Малфой свернул не туда. Не туда, потому что хорошие девочки не выбирают убийц и пожирателей смерти. Они выбирают простодушных тюфяков и обжор, которым будут рожать по двадцать детей в год. А таким убийцам и пожирателям смерти как он остаются какие-то одни объедки. Он зажмурил глаза от нахлынувшего отчаяния — и едва ли не задохнулся, почувствовав, как взгляд под веками будто пролетает куда-то дальше, как ломается окружающая действительность. Будто настоящее трескается осколками, бьётся, звенит прямо в барабанные перепонки, давит на уши и тело. Драко раскрыл глаза — и среди причудливых каменных обломков увидел её прямо у своих ног. Ту же самую Грейнджер, только уже без Уизли. Её, Грейнджер, обнявшую колени Малфоя. Она ничего не говорила — но он всё равно слышал её слова, будто вылетающие из недвижимого рта. Я с тобой. Я буду здесь, рядом. И она поднималась с колен, прижималась к его груди, обвивала сгорбленные плечи руками и позволяла прильнуть к своему телу, зайтись в сухих рыданиях. Ощутить тепло, нечеловеческое тепло — как будто она успокаивала его, воплощала какое-то тайное, ещё неосознанное желание. — Что? Ты?.. Почему? Я просто буду рядом, потому что ты этого заслуживаешь. И он смиренно коснулся носом пылающих огнем кудрей.***
— Ты даже не осознаешь сам себя, Малфой. Ты назвал меня её именем, когда я вошел в комнату. Ты понимаешь, что твой мозг не выдерживает нагрузки? Он не может постоянно скакать между мирами. Ты похож на какого-то наркомана в ломке, ты уже не можешь без изнанки, ты путаешь реальность с этими… Галлюцинациями! — В этот раз Тео был гораздо злее, чем обычно. Кажется, Малфой и впрямь сотворил что-то странное, да только вот не особо помнилось, что именно. Да и столь важно ли это было? — Забей, это бывает… Я просто устал. Не спал сегодня, да и вообще я легко могу контролировать ситуацию, если захочу. Могу в любой момент перестать переходить в изнанку, — Малфой откидывается на спинку кресла, закрывая глаза. Привычная темнота окутывает глаза. Иногда кажется, что он разучился просто держать веки закрытыми, а не проваливаться в эту манящую, извращенную реальность, где Грейнджер принадлежала ему полностью. — Именно так и говорят наркоманы, Малфой. А ты уже не можешь справиться с этим сам. Перестань обманывать хотя бы самого себя, — наверное, Тео покинет комнату, поняв, что разговаривать с Малфоем бесполезно, а возможно и останется до момента пробуждения друга. Но сам Драко так и не узнает, какой именно вариант выбрал Нотт, потому что под глазами уже расплывается чернота, вливает свой плавленый чугун в мозг. Непонятно, зачем нужен был реальный мир, если в изнанке всё было проще, гораздо проще. Без расстояния между ним и Грейнджер — и физического, и духовного. Без многодневных притирок друг к другу и налаживания совместного быта. Она просто была его, принадлежала ему, знала его наизусть и делала всё так, как и желал того Малфой. И была достаточно самостоятельной фантазией для того чтобы не наскучить. Она встречала Малфоя в изнанке своими нежными горячими руками, обласкивала ими его волосы, шею и плечи, и огненные губы накрывали с поцелуями его рот. Всё, как он и хотел — Гермиона целовала медленно, томно и долго, потому что Малфой любил поцелуи. Её он любил тоже — и в ответ Грейнджер любила его. Хоть, к сожалению, только здесь. Но когда она опускалась на его колени, раздвигая свои бедра, Малфой уже об этом не думал. Он думал только о её пальцах и о том, как они ловко выуживают пуговицы из петель рубашки, стягивают ткань вниз по рукам, оголяют торс. И они соприкасались кожа к коже — и Гермиона даже почти не казалась эфемерной, она была практически осязаемой. И каждый локон её волос, и нежная кожа, и влажные от слюны губы. Драко обнимал её за лопатки, а после тянул вверх, чтобы коснуться языком тонкой шеи, чудесной груди, обвести сосок вокруг, вобрать его в рот и услышать восхитительный стон. У Грейнджер вообще стоны были красивые — наверное, они так и звучали бы в реальности, но этого Малфой не знал. Зато он знал, что после этого Гермиона определенно опустится на пол, присев у его колен. И её огненный, пылающий жаром рот примет в себя возбужденный член. Когда Малфой закрывает глаза — он всё равно видит перед собой её образ. Ему кажется, что, в какой бы из реальностей он не был, эта кудрявая голова всё равно будет его преследовать, потому что однажды он уже впустил эту девушку в свое сердце. — Вот так… Давай, возьми глубже, — он практически рычит, вплетая свою руку в её волосы, и Гермиона послушно заглатывает глубже так, как будто ей это не приносит никакого дискомфорта. Малфой кончает быстро — потому что она делает всё настолько безупречно. Ему не к чему придраться, да даже если бы он был преподавателем и объяснял, как правильно делать минет — Гермиона обогнала бы его в этой дисциплине. Было ли хоть что-то, в чем она была несовершенна? Она была совершенна во всем. И в том, как слизывала пару капель спермы со своих губ, и в том, как вытирала их тыльной стороной ладони после. Даже в том, как она поднималась обратно к Малфою на колени, забиралась на них слегка неуклюже, был свой шарм. А в том, как она раздвигала бедра — был секрет вторичного возбуждения. Драко приходит в себя быстро, берет член в руку и делает пару нервных неровных движений. Гермиона убирает его ладонь, вместо этого прижимается лобком к его органу и скользит, скользит, скользит, срывая у Малфоя крышу. Возможно, эта крыша была уже давно сорвана, с той самой поры, когда он осознал, что фамилия «Грейнджер» слишком часто возникает в светлой голове, но это уже было не так важно. Важно только то, как она позволяет скользнуть его члену внутрь — и Малфой чертыхается, задыхается, цепляется за девичьи тонкие руки. Ему жарко, душно, тесно, но до одури хорошо, хорошо настолько, что он хочет сойти с ума. И, видимо, давно уже сходит. Толчки в податливое тело жестоки, он не осознает себя, когда раз за разом бесцеремонно вколачивается в хрупкую фигуру. Но эта Гермиона — совсем не размазня, она будто создана под потребности Малфоя, она терпеливо всё сносит, стонет, ластится, возбуждается с полуоборота. Её лоно — мокрое, узкое, — принимает его член в себя с благодарностью. Её руки — сминают собственную грудь. Её губы — стонут его имя, быстро, высоко, с трепетом. Драко изливается в женское тело зная, что лучше уже не будет. Изнанка манит реальностью фантазий и подкупает тем, что в жизни он ни за что бы не смог трахнуть Грейнджер.***
— Тебя нужно вытаскивать из этой задницы, друг. Твоя Гермиона будет на приеме. Поверь, ты проговоришь с ней и станет легче. Она как раз рассталась с Уизли, разошлись они. Грейнджер свободна, в конце концов… — Я знаю, Тео, я знаю, — Малфой впервые за долгое время воодушевлен. Впервые за долгое время ему хочется провести время здесь, в этой реальности. Он поправляет бабочку на костюме, который приготовили специально к приему и даже улыбается себе самому в зеркало фирменной улыбкой. Всё было до крайности просто. Просто нужно было заговорить с ней и тогда всё встанет на свои места. Неделя до бала продходит в долгом, томительном ожидании. Драко не выходил в изнанку. Подогревал в себе интерес от предстоящей встречи в реальности и каждый раз одергивал себя, когда звенящая чернота под веками начинала превращаться в иной мир. Все пиджаки были выглажены. Все пуговицы застегнуты. Все запонки поправлены. Прием в честь учреждения нового фонда не мог пройти без участия Малфоев. Как единственный оставшийся в живых мужчина из семьи, он представлял род на этой встрече. И он блистал, ощущал себя на коне в этот день. Проходил с бокалом шампанского к политикам и непринужденно заводил беседу. Обращался к девушкам, посетившим вечер, и отпускал благородные комплименты. Тренировался. Потому что самые сладкие комплименты были адресованы только. И он увидел Гермиону среди прочих сразу же, как будто один только силуэт выделялся среди других, светился таинственным мягким светом. — Привет, — и слова, старательно подбираемые вот уже несколько дней подряд, перестают литься изо рта, как будто Драко и вовсе стал немым. Ему очень хочется сказать — тебе невероятно идет эта мантия. Ему хочется сказать — я очень хотел увидеть тебя здесь, именно тебя. У него только и получается протянуть свою ладонь по-дурацки, в абсолютно мужском рукопожатии. — Привет, — и короткая удивленная улыбка не смущает Драко. Он слышит звучный голос и сердце падает куда-то вниз. — Значит, и ты тут? — Как будто бы Малфой и вовсе этого не знал, не обводил знакомое имя в списке приглашенных каждый раз пальцем, не грезил мечтами о встрече с Гермионой. — Да… Моя работа, понимаешь ли, — у неё даже не получается развернуто ответить, как будто разговор с этим человеком стал непомерно тяжел. — Понимаю. Что, ты теперь не-Уизли? Рассталась с ним? — Кажется, Драко и вовсе не понимает, по какой причине женское лицо искажается в гримасе непонимания и недовольства. — Мы расстались, да. Но почему ты считаешь, что можешь об этом спрашивать? — Толика возмущения и обиды звучит в голосе. — Я просто спросил. Может быть, сходим в кафе, Гермиона? — Он улыбается, казалось бы, обворожительно. А Гермиона отшатывается на шаг. Теряет всякое желание разговаривать с Малфоем. — Ты… Серьезно сейчас? Слушай, я, конечно, всё понимаю, мы с Гарри и Роном свидетельствовали за тебя в суде после военных событий, и всё такое, но… Почему ты считаешь, что можешь так себя вести? Какая тебе разница, в каких я сейчас отношениях? И более того, даже не извинившись за все, что ты когда-либо мне говорил, ты зовешь выпить кофе? Ты снова издеваешься надо мной или просто абсолютно не умеешь налаживать отношения с девушками? — тон её голоса остается беззлобным скорее из-за формальной вежливости. План Драко был, казалось бы, безупречен, — прийти, сразить Гермиону самим собой и остаться в плюсе, но он не учел только одного. Это была не Гермиона из изнанки, готовая в любой момент согласиться пойти с ним на встречу, улыбнуться, оставить поцелуй на его губах. Гермиона из реальности и вовсе не виделась с Драко после суда, вовсе не имела понятия, что Малфой хоть как-то был в ней заинтересован. Он остался для неё таким же — наглым, самоуверенным парнем, который только и может называть её грязнокровой сукой и плеваться вслед. И, в принципе, он и остался настолько же наглым. Как будто и впрямь считающим, что Гермиона должна была согласиться на встречу с ним сразу же, без пререканий. Будто она должна была забыть всю боль от расставания с бывшим парнем и сразу же броситься в его объятия. Он поспешил, считая, что она, подобно Гермионе из изнанки, беспрекословно подчинится чужой воле. Но это было не так. О существовании образа послушной и смиренной себя настоящая Гермиона даже не знала. — Извини, я не хочу с тобой говорить, Малфой. Мне неприятно, — зато она как всегда прямолинейна. И когда-то Драко любил её именно за это, но сейчас внутри почему-то нет ничего, кроме едкого раздражения и злости. — Да пошла ты, — и он слышит в ответ только обычную усмешку. — Да… Ты действительно всё такой же. Ничего не поменялось. Жаль, что я была о тебе лучшего мнения.***
Он возвращается домой, ощущая лихорадку во всем теле. Стоит упасть в кресло — и Драко закрывает глаза, ищет под веками знакомый образ. Попасть в изнанку для него — дело двух секунд, и он сразу же находит нужное. Вот она. Гермиона. — Ты отвергла меня, — он злится, не в силах контролировать ярость. И Гермиона сидит перед ним, смирно сложив руки на колени. Её огненные локоны обрамляют расслабленное лицо. — Ты ошибаешься. Я никогда не отвергала тебя. Отвергла не я. А та, другая Гермиона. Неправильная Гермиона. Я бы никогда не бросила тебя и не заставила страдать. Я бы никогда не была с тобой груба, не попрекнула бы прошлыми ошибками, — она поднимается с колен, склоняясь к изможденному лицу. — Это неправильная Грейнджер, ты ведь и сам это знаешь. Драко выдыхает резко, с отчаянием, прежде чем прижать к себе любимую фигуру и прикрыть глаза. — Это ненастоящая Грейнджер. Настоящая только я. — Я знаю. Изнанка никогда не была милосердна к отчаянию. Любые негативные эмоции она впитывала, взращивала в человеческом сердце, заставляя страдать ещё сильнее, подменяя реальность сладким вымыслом. — Оставайся со мной. Я никогда не обижу тебя и не предам, я всегда буду рядом и… Драко не дает договорить, прерывая Гермиону. — Я знаю. Горячие губы касаются его шеи, плеч, скул. Драко выдыхает с облегчением, прежде чем навсегда погрузиться в эту темноту под веками. И эта Грейнджер обманула его, не объяснив одного — цена вечного мира с ней была слишком высока.
