Благородные мужи меняются

— Мастер Дилюк, к вам гость, — сообщает ему Аделинда, едва тот переступает порог винокурни. Ей ли не знать, что сейчас, мягко говоря, не лучшее время для гостей. Не тогда, когда Дилюк только вернулся с работы. Той самой, которая не приносит ему ни моры выручки, но которую он должен выполнять, чтобы люди вроде Аделинды могли спать чуточку спокойнее. Вывод напрашивается только один. Гость знает, чем занимается Дилюк, стоит солнцу спрятаться в подвалах дворца Декарабиана. Вариантов не так уж много, а, судя по едва заметной улыбке Аделинды, и вовсе один. С тяжёлым вздохом он отдаёт приказ не пускать сегодня горничных на второй этаж. Пропускает сквозь пальцы в перчатках длинные пряди чёлки, думая, что надо бы подстричься, и поднимается по лестнице в странном предвкушении. Они ведь почти не виделись с того момента, как Дилюк вернулся в Мондштадт. Пару раз, и те в таверне. Вторая встреча, правда, была куда жарче первой, и воспоминания о ней он хранит на плече под рубашкой — налившимся синим следом от чужих зубов в отчаянной попытке сдержать голос. Вполне оправданно, впрочем. Наверху были посетители, а Дилюк… не смог остановиться, изголодавшийся по теплу, которое не способно дать пиро. Воспоминания об этом заставляют сердце биться чаще. У закрытой двери в собственный кабинет пульс почти оглушает, стучит в висках, и Дилюк жмурится прежде, чем провернуть до щелчка ручку. Вдох, шаг вперёд, выдох. Когда он открывает глаза, то всё равно им не верит. — Привет, — взмахивает рукой развалившийся в кресле Кэйя, так и не убрав ноги с края стола. Столько лет прошло. Всё так же, как было, и совсем по-другому. Голос, черты лица, взгляд — особенно взгляд. Кэйя отводит его уже дважды, но всё равно возвращает назад. Будто не верит и сам. Дилюк понимает. — Чем обязан? — прячется он вместо приветствия за напускным отчуждением, пока проходит к окну позади Кэйи. Растирает большим пальцем ремешки на перчатках, которые удерживают тянущиеся с колец цепочки. Занимает руки, чтобы те не выкинули какую-нибудь глупость, вроде неуместных объятий. — Если ты снова насчёт моих вылазок, то… — Мне ли не знать, каким ты бываешь упрямым. — Усмешку в его голосе можно попробовать на вкус. Обманчиво сладкая, она горчит язык. — Признаться, я обеспокоен твоим пониманием слова «скрытность». Дилюк бросает раздражённый взгляд через плечо и тот застывает на открытом лице Кэйи. Он смотрит снизу вверх, запрокинув голову; длинные пряди чёлки соскальзывают в сторону. Хочется прямо сейчас коснуться смуглой кожи пальцами, отвести прикрывающую глаз повязку и притронуться губами к тонкому шраму, что когда-то оставил собственным мечом, яростью и отчаянием. Кэйя может прощать его сколько угодно, но сам себя Дилюк простит вряд ли. — Не нравится мой костюм? — всё же разворачивается он к Кэйе, скрестив руки на груди. — Он красный. — Мне идёт. — Не спорю, но, Люк, серьёзно? Сам факт того, что тебя до сих пор не поймали, говорит либо о том, что ты гений, либо о том, что Варке следует уволить всех рыцарей за непригодностью для службы. — Предпочту и то и другое сразу. Дилюк позволяет себе ухмылку, а Кэйя со вздохом сжимает переносицу пальцами. Видимо, собравшись с мыслями, он всё же убирает ноги со стола и устраивается в кресле удобнее. Будь на его месте кто другой, Дилюк бы уже вышвырнул наглеца из кабинета. Кэйе всегда позволяли больше. И отец, и Аделинда, и другие горничные, и даже рабочие на винокурне. Дилюк не стал исключением. Никогда им не был. Кэйя подпирает щёку кулаком. Смотрит — так, будто насквозь его видит. В общем-то, это правда. Пусть многое между ними изменилось, Дилюк всё так же не может сопротивляться. Ни секундным порывам, ни дурацким чувствам. Ни тем более Кэйе. — Это… воспоминание, — признаётся он, продолжая растирать пальцами цепочки на перчатках. — Очень личное. Вряд ли Кэйя не узнал в плаще парадный мундир рыцарей, пусть и непривычного для Ордо Фавониус алого цвета. Отец сшил его когда Дилюку было пятнадцать — на вырост, и, разумеется, наряд не обошёлся без фамильных украшений. Созданный в честь гордости, Дилюк потерял её вместе с отцом. Как рыцарь, как сын, и даже как брат. Он не смог выбросить подарок, и смириться с прошлым не смог тоже. Поэтому он сделал то, что умел: превратил свою боль в оружие. Принял её как часть себя и продолжил жить дальше. Кэйя должен понимать. Как никто должен. Вместо этого тот вновь вздыхает. Откидывается в кресле сцепив руки в замок и покачивает закинутой одну на другую ногой: — И наверняка очень грустное. Ты всегда такая королева драмы. Рефлексы быстрее мысли. Прежде, чем Дилюк успевает опомниться, Кэйя уже оказывается перед ним с прижатыми по бокам руками цепью. Затянувшееся путешествие по Тейвату не прошло зря — по крайней мере теперь Дилюк быстрее остывает. Во всех смыслах. — Ты поссориться со мной пришёл? — спрашивает он, впрочем, не ослабляя хватки. — У меня были другие… цели, — заканчивает фразу Кэйя после того, как вновь обводит Дилюка взглядом. Тёмным. Жарким. Жадным. — И какие же? Расстояние между ними всего ничего. Одно движение кистью, и прильнёшь губами к шее, подбородку, скуле — куда захочется — но натянутая цепь между ними звенит, провисая. Они сами тянутся друг к другу. Невыносимо медленно и вместе с тем неотвратимо, пока Кэйя не произносит шёпотом: — Я скучал. Поцелуй выходит чувственный, до боли нежный. Дилюк разжимает пальцы, собирается сбросить эти дурацкие перчатки вместе с цепями, чтобы накрыть алеющие щёки ладонями, чтобы зарыться пальцами в синь волос, чтобы сорвать с плеч и так едва держащуюся на них рубашку и целовать, целовать, целовать, но Кэйя недовольно мычит ему в губы. — Оставь, — просит он. Чернота зрачка почти затапливает собой цвет радужки. — Что «оставить»? — Всё. Стоит Дилюку согнуть пальцы, тем самым стянув цепи чуть туже, как Кэйя давится вздохом. Что ж, эм. Хорошо. Ладно. — И что прикажешь с тобой делать? — спрашивает Дилюк, на пробу ведя свободной рукой по внешней стороне бедра Кэйи. — Не знаю. — Тот как может ведёт плечом и улыбается, глядя ему в глаза. — Удиви меня. Удивить, значит. Глава одного из древнейшего рода, названный король винной империи, Полуночный герой, как его уже успели окрестить в народе — перед Кэйей он не больше, чем влюблённый мальчишка. Этого не изменило ни время, ни расстояние, ни забытые и не очень ссоры. Настолько разные, они как никто едины в своих стремлениях и желаниях. Особенно когда эти желания касаются друг друга. Тем не менее, Кэйя для него загадка. До сих пор или теперь — неважно. Важно, что Дилюк хочет его тоже. Так сильно, что не в состоянии думать. В ответ на немой вопрос, когда цепь освобождает Кэйю, Дилюк вкладывает её в смуглую ладонь: — Веди, — говорит он, совладав с голосом, — достаточно удивительно? Наблюдать за растерянным лицом Кэйи одно удовольствие. Не меньшее, чем чувствовать губами его губы, прижиматься к нему всем телом, вдыхать его запах — кислую горечь вина, и, вот новость, чернил, которые он изводит на короткие письма. Дилюк хранит каждое. — О да, — шепчет Кэйя, в передышке уткнувшись лбом в подставленное плечо. — Есть у меня пара идей, но только скажи мне, если тебе что-то не понравится, идёт? Даже кивок даётся тяжело. Хочется продолжить — целовать, притираться, сжать в руке упругую задницу или развести для Кэйи ноги — плевать. Главное не стоять вот так, сгорая от жара. Только насколько Дилюк пылок, настолько же Кэйя холоден. — Можешь сковать себе руки? Дилюк моргает, не сразу уловив вопрос. Он никогда не пробовал, но, наверное. Сцепленные в замок за спиной руки оплетают цепочки с перчаток. Крепко — вот же, никак не привыкнет рассчитывать с ними силу — и чуть ослабляет, позволяя себе шевелить хотя бы плечами. Да. Да, может. Прикосновение обжигает. Ладонь Кэйи скользит по спине: неторопливо, почти издевательски, задерживаясь лишь на плоских звеньях цепи. — Умница, — хвалит его Кэйя, притянув за подбородок для очередного поцелуя, — а теперь, позволишь? Перед глазами плывёт ещё до того, как Дилюк понимает, что цепь, которую он сам вручил Кэйе, теперь его поводок. Крохотный крюк на конце, служащий для поимки вздумавших убегать противников, теперь прикреплён к фамильному украшению на шее. В любой другой ситуации Дилюк нашёл бы это даже символичным, однако сейчас его мысли сосредоточены на Кэйе. На его ледяных пальцах, касающихся шеи, на его изогнутых в ухмылке губах, на его голосе — тихом, мягком, почти бархатном. — Порядок? — Дилюк ахает, когда Кэйя надавливает большим пальцем на открытую впадину меж ключиц, и, видимо, принимает это за согласие. — Тогда встанешь для меня на колени? Он опускается в ту же секунду. Слегка теряет равновесие — без рук не так-то просто держать баланс. Сплошное неудобство и глупости. Сбросить бы эти цепи, притянуть Кэйю к себе и расправиться бы уже с его брюками, да и к себе прикоснуться нужно — правда нужно — но что-то его останавливает. Нет, не Кэйя, хотя он мог бы. Это что-то… внутреннее. Сокрытое. Погребённое под бесконечными обязанностями и увенчаное горделивым чувством долга. Расслабься. Ты же уже передал контроль, разве нет? Позволь вести тебя. Решать за тебя. Сбрось с себя ответственность. Не этого ли ты всегда хотел? Не этого ли, Люк? Небольшого натяжения цепи хватает, чтобы Дилюк уткнулся лицом в твёрдый пах. Без возможности использовать руки он чувствует себя беспомощным и, что хуже, ему это нравится. Нравится не думать, нравится тереться носом о член сквозь ткань форменных брюк, нравится запрокидывать голову в немой просьбе, пожалуйста. Кэйя, шумно выдохнув сквозь зубы, свободной рукой оттягивает его за волосы. — Ты хоть представляешь, как сейчас выглядишь? Нет, и ему, наверное, впервые плевать на свой внешний вид и репутацию. Потеря ощущения пальцев в волосах кажется ему невосполнимой, но вот Кэйя приспускает свои брюки — наконец-то — и ему даже не нужно тянуть Дилюка обратно, чтобы тот взял его член в рот. Мир сужается до горячей плоти на языке. До сомкнутых на ней губ. До невольных хрипов, когда Кэйя толкается в него особенно глубоко — так грубо и резко, что хочется кашлять, но Дилюк заставляет себя расслабить горло, чтобы принять ещё. Вот и вся его миссия на сегодня. Принимать. Всё, что бы Кэйя ему ни дал. — Ох, детка, — звучит сверху слишком ласково для того, кто так жестоко трахает его рот, — сможешь проглотить? Дилюк прикрывает глаза как утверждение, двигает головой сам. Насаживается на крепкий член, смыкает губы сильнее и мычит, когда Кэйя буквально вжимает его носом в свой пах, кончая. Как только горло освобождают, Дилюка всё равно пробивает на кашель — рывком его поднимают с колен и тут же кладут грудью на стол, заваленный отчётами, важность которых для него сейчас меньше светлячков за окнами. Ещё менее важными они становятся когда Кэйя приспускает его штаны и накрывает своими холодными пальцами давно истекающий смазкой член, от чего Дилюк кончает едва ли не сразу же. — Даже не знаю, как ты будешь объяснять горничным пятна на ковре, — мурлыкает Кэйя, и Дилюку всё ещё плевать. Его потряхивает, сил нет даже на то, чтобы встать. — Мы ещё не… закончили? — спрашивает он, повернув голову набок. От дыхания один из отчётов чуть сдвигается к вазочке с письменными перьями. — Нет, милый. Я с тобой только начал. Следующий вопрос прерывается сдавленным вдохом. Теперь на колени опускается Кэйя — Дилюк не видит, но как никогда чувствует. Ладони, прижимающие его к столу, леденящее кожу дыхание, пальцы, что так пошло разводят в стороны ягодицы, и контрастно горячий язык в своей заднице. Это… странно. Мокро, скользко — мозг только-только начал улавливать происходящее после, наверное, самого оглушительного оргазма в своей жизни. Он ведь может прекратить, верно? Пусть сейчас Дилюк в полной власти Кэйи, но знает, что тот остановится, если его попросить. А нужно ли? Кончик языка проникает глубже, гладит стенки изнутри. Громкие влажные звуки вгоняют в краску больше, чем сам факт того, что ему сейчас вылизывают задницу. Кэйя раздвигает ягодицы ещё сильнее и да. Вот так. Кто, как не он, знает, как сделать тебе приятно? Доверься ему. Дилюк и не переставал доверять Кэйе. Он уехал потому что засомневался в себе. Подошвы сапог скользят по ковру — устав сражаться с этим, Дилюк обмякает на столе. Правда, ненадолго, ведь вскоре язык заменяют пальцы. — Потерпи немного, — шепчет Кэйя, практически улёгшись грудью ему на спину, — мы же оба хотим, чтобы ты был сегодня оттрахан как следует, верно? Верно. Только в таком темпе Кэйя будет растягивать его до утра, а это не то, сколько Дилюк сможет выдержать. — В нижнем ящике, — хрипит он, отвернувшись в другую сторону, чтобы Кэйя не видел лица. Время, которое тот тратит на возню в вещах, кажется вечностью. Тем не менее, судя по довольному смешку, он нашёл то, о чём его просили. — Держишь смазку в рабочем кабинете? — Слишком уж наигранно осуждает его Кэйя. — Как не стыдно, мастер Дилюк! — Прошу… — О чём? Дилюк поджимает губы. Пальцы Кэйи всё кружат возле задницы, надавливая на чувствительное кольцо ануса, но не проникая внутрь. Какая же он сволочь. Как же ему самому это нравится. — Вставь мне уже. — М, нет, — Кэйя скользит мимо большим пальцем, — проси лучше. Да что с ним. Ему что, просто нравится издеваться? Почему единственное, о чём Дилюк попросил, приходится вымаливать?! Взбешённый, он чуть приподнимается со стола, чтобы высказать Кэйе всё что накипело глядя в его бессовестные глаза: — Архонты, просто заткнись уже и трахни мен… нгх!.. Его вновь прижимают к столу грудью — Кэйя целует где-то у затылка, наверное, стремясь попасть в небольшой открытый участок шеи. — Прости, прости-прости-прости. Ты такой горячий, когда злишься; я не удержался. Всё хорошо? Мне продолжать? Довольно странные вопросы для человека, который уже загнал член в задницу. Мысль забавная, и Дилюк усмехается, отвечая: — Кажется, я уже сказал тебе, что делать. Поначалу он даже жалеет о сказанном. Всё, что ему остаётся — лежать под Кэйей на столе, полном всевозможных отчётов, принимать его член и надеяться, что горничные хоть наполовину настолько же исполнительные, как бравый капитан кавалерии в этот конкретный момент. — Потише, — просит тот, и это совсем не вяжется с силой, с которой он в Дилюка вбивается, — я люблю твой голос, но ты же не хочешь перебудить всю прислугу? Будто они без того не проснулись от шлепков бедёр Кэйи о задницу. Как только Дилюк привстал на носочки, тем самым поменяв угол, всё остальное перестало иметь значение — горничные, отчёты, работа. Он даже забыл, что вообще-то связан, и не может своими силами встать и прильнуть к губам Кэйи. В горле сухо, сдерживаемые стоны дерут горло, из-за чего собственный голос кажется странным, едва разборчивым. — Что? — всё же снижает темп Кэйя, вновь наваливаясь сверху. — Помоги. Хочу видеть… твоё лицо. Его разворачивают на спину одним рывком. Что-то со стола летит на пол — не так важно как потеря сладкого ощущения заполненности. Целостности. Будто они вдвоём как одно. Прежде, чем продолжить, с Дилюка снимают сапоги и брюки. Ожидание того стоит, ведь теперь Кэйя может забросить его ноги себе на плечи и вновь намотать цепь на руку. Впрочем, он замирает едва снова входит в него. — В чём дело? — спрашивает Дилюк. Из-за всей этой возни он успел подостыть. — Ты — самое прекрасное, что я когда-либо видел. Я серьёзно. — Ага, конечно, — он закатывает глаза, — и долго ты будешь на меня пялиться? — Ещё совсем чуть-чуть. Тебе правда идёт, — говоря это, Кэйя скользит свободной рукой по рельефу жилета, — костюм. Очень, очень идёт. Дилюк фыркает и приподнимается на локтях в попытке устроиться поудобнее. Поясница упирается в край стола — тот хоть и скошен, приятного всё равно мало. Да и руки порядком затекли, если честно. Надо было сразу идти в кровать. — Ты всё ещё мне не веришь, — истолковывает это по-своему Кэйя, ощутимо сжимая пальцы на талии. — Что бы ты знал, я в самом деле пришёл тебя отговаривать, но, как только увидел, не смог думать ни о чём другом. Только о том, как беру тебя на этом столе, в этом костюме, связанного этими блядскими цепями. Кэйя не из тех, кто выражается, и это почему-то действует на Дилюка не так, как должно бы. Собственный член вновь наливается кровью. Немыслимо. И ещё немыслимее, что он напрягается сильнее стоит Кэйе потянуть фамильный поводок. — Так вот как ты любишь на самом деле, хах? Вряд ли. Возможно. Сегодня просто такой день. Нет, всё не так — и всё это можно обсудить потом, когда Кэйя перестанет вытрахивать из него остатки сознания. Когда перестанет дрочить ему вечно холодной рукой и когда перестанет тянуть эту и впрямь блядскую цепь. Так слишком и так мало. Невыносимо. Он ведь уже кончал не так давно — на второй раз его попросту не хватит. — Я не… смогу, — выстанывает Дилюк, надеясь на милость. К его ужасу, Кэйя не знает жалости. — Сможешь. Обещаю тебе, что сможешь. Отпустив виток цепи, Кэйя придвигает самого Дилюка ближе, и тот падает обратно на лопатки. Светлые ноги скрещиваются за смуглой шеей, крепкие руки кажутся слишком тёмными поверх серебра жилета, синяя накидка на плечах контрастирует с растёкшимся по столу красным плащом. Это зрелище, которым Дилюк не может насладиться, крича на хрупкой грани боли и удовольствия от второго оргазма за вечер. — Вот теперь точно всё, — заверяет Кэйя, подрагивающими руками с четвёртой попытки отстегнув цепь с украшения. — Ты как? Получив возможность раскинуть руки в стороны Дилюк едва ли не кончает в третий раз. Подняться на ноги после всего не так-то просто — Кэйя приходит на помощь, поднырнув под руку. Он-то уже успел застегнуть брюки и почти ничего в нём не выдаёт, что он только что кого-то трахал. «Как ты». Отлично, не считая испорченных отчётов, затёкших рук и липкой от смазки и семени задницы. Жилету тоже досталось. Жалеет ли об этом Дилюк? Нет и повторил бы даже зная каковы будут последствия. Такое откровение перед самим собой его пугает, поэтому для Кэйи он говорит: — В порядке, чего нельзя сказать о костюме. — Какая жалость. Похоже, ему придётся отправиться в стирку. — …так ты это специально. — Да как ты мог такое подумать, — очередное наигранное возмущение Кэйи вызывает улыбку. — Отнести тебя в кровать? — Да.

***

Вернуться к работе у Дилюка выходит только через три дня — всё это время он почти не выходил из кабинета, погрузившись в восстановление отчётов. Да и с горничными встречаться лишний раз не хотелось, если честно. Винокурня и раньше полнилась сплетнями об отношениях мастера и капитана кавалерии, а сейчас всё стало только хуже. Ничего. На то они и сплетни: всем либо надоест, либо они найдут повод для обсуждений получше. — Куда уж лучше, — вздыхает Дилюк, рассматривая в зеркале алые метки на шее. Зря он тогда позволил остаться Кэйе на ночь. Повезло ещё, что отважный уход того через окно застала только Аделинда. — Мастер Дилюк, — стучит та в дверь, — я принесла вашу форму. Выстиранный и отглаженный, костюм Полуночного героя ожидает Дилюка на белой постели ярким пятном. Кэйя прав: цвет и правда мало подходит для тайных операций даже под покровом ночи. Да какая разница? Он стильный и у него есть трагичная предыстория. Всё как Дилюк любит. И, пусть Кэйю он тоже любит, носить будет то, что сам захочет. Так он думает до того, как набрасывает на плечи жилет. Воображение дорисовывает смуглые пальцы поверх выпуклой вышивки, прижимающие его к столу. Эти пальцы расстёгивают пуговицы уже в спальне, забираются под рубашку, касаются разгорячённой кожи. Они же тянут ворот плаща, чуть царапают ногтями шею над ремешком украшения, пока их обладатель шепчет Дилюку слащавые признания. Текстура ткани, её запах, звон цепочек на перчатках — всё в этом костюме возвращает его в ту ночь, когда он едва не умер от оргазма в объятьях любимого. Помимо прочего в памяти оживает предшествующий этому разговор о связанных с костюмом воспоминаниях, и только теперь до Дилюка доходит весь смысл. — Вот как ты решил проблему, значит, — не без злости выражает он восхищение воображаемому Кэйе, — подумал, что вытеснишь собой грустные воспоминания? Будто подобная ерунда может помешать Дилюку носить то, что ему нравится. Рука застывает над фамильным украшением, что крепится к вороту рубашки. Одного взгляда достаточно, чтобы напомнить, как хорошо ему было. Выходит, всё же может. Из комнаты Дилюк выходит в своих привычных одеждах — чёрном расшитом сюртуке, таких же чёрных брюках, и перчатки на нём тоже чёрные. Без цепей. Обойдётся как-нибудь. Алый костюм Полуночного героя остаётся в шкафу. В ожидании мастера Кэйи.