*~*~*
Вернись домой, мой любимый, война уже закончилась.
(Я вернулся в то место, которое покинул, но нет больше дома, и я не могу его найти.)
*~*~*
icyhot (00:16): куда ты делся?
icyhot (00:20): бакуго?
icyhot (00:27): бакуго
icyhot (00:27): эй
icyhot (00:27): пожалуйста, не заставляй меня искать тебя
Они продолжают говорить тебе, что всё закончилось.
Они сраное трепло – и это невозможно не заметить. Это кажется пустотой.
Твоя причуда не подходит для этой роли – они продолжают повторять тебе эти слова. Ты сделал достаточно, парень. Каким хорошим маленьким солдатом ты был. А теперь отдыхай. Просто отдыхай.
Они
сраное трепло, если думают, что ты помнишь, как отдыхать. Они ни черта не знают.
По крайней мере, крыша старого общежития - знакомая опора для твоего беспокойства. Башни, возвышающиеся с двух сторон, защищают тебя от ветра и, что более важно, от посторонних глаз. Только один человек действительно знает, что найдёт тебя здесь. Тот же самый человек, который сейчас разрывает твой чёртов телефон.
вы (00:28): отвали
вы (00:28): остынь, блядь
вы (00:29): расслабься, блядь, Половинчатый
icyhot (00:29): хорошо, я вижу, по крайней мере, что ты печатаешь
icyhot (00:30): извини
icyhot (00:30): тебе не нужно говорить мне, куда ты пошёл
icyhot (00:31): я просто стал,
icyhot (00:31): параноиком
icyhot (00:31): когда я проснулся, а ты исчез.
Вздохнув, ты прислоняешься к стене и снова начинаешь печатать одной рукой, другую засунув поглубже в карман толстовки. Блядь. Ты не хотел волновать его или что-то в этом роде. Что, чёрт возьми, с тобой не так? Ты должен был ответить сразу. Ты чертовски хорошо знаешь, как всё может измениться в мгновение ока. Как несколько минут могут тянуться, тянуться и тянуться, когда нет никакого отклика на твой зов.
вы (00:32): всё в порядке
вы (00:32): я на крыше
Ты не заморачиваешься с уточнением: на какой именно. И ты понимаешь, ты понимаешь, что, объективно, крыша нового общежития такая же, как и предыдущая. Тот же вид и всё такое. Ты мог бы подняться туда, всего на один лестничный пролет, вместо того чтобы тащиться через весь кампус в темноте.
Но то место просто...неправильное, в том смысле, что ты не можешь выразить словами. Всё то же самое, всё выглядит чертовски так же, но это
не так.
icyhot (00:32): а
icyhot (00:32): хорошо
icyhot (00:34): нужна компания?
Да.
Нет.
Пожалуйста.
Однозначно, блядь, нет.
icyhot (00:36): я не буду высмеивать тебя, если скажешь "да"
icyhot (00:36): и ты также можешь ответить "нет"
вы (00:37): не надо, блядь, меня лечить
Сожаление приходит в тот момент, когда ты уже нажал
"Отправить". Это не гребаная вина Тодороки, что у тебя сейчас в голове бардак. Ты зажимаешь текст сообщения, но отметка
"Прочитано ✓" появляется до того, как ты успеваешь
удалить.
icyhot (00:38): ладно, извини
icyhot (00:38): возвращайся скорее домой, ага? похоже, на улице холодно
Внезапно, тебя наполнила жгучая ненависть, и ты нажимаешь
"Вызов", прежде чем успеваешь подумать.
— Не смей, блядь, называть это место нашим домом, — выплевываешь ты, когда Тодороки берет трубку после первого гудка.
Он вздыхает, и ты ненавидишь себя ещё больше. Это не его вина.
(И не твоя тоже. Не твоя.
Не твоя.)
Слишком чертовски спокойно он говорит:
— Это не то, что я имел в виду.
Ты же понимаешь, что это не так. Крохотная, бездушная коробка, которую вы незаконно делили последние несколько месяцев — жалкое подобие старой комнаты Тодороки в общежитии. Как кто-то может считать это домом? Куча полупустых коробок, которые он так и не распаковал, журнальный столик, заваленный разным хламом, который ты принес из своей комнаты. Разорванные, грязные куски обоих ваших костюмов, сваленные в кучу и брошенные в углу. Футон, что постоянно разложен у стены, так как один из вас всегда спит (или пытается, или притворяется). Одеяло, что твой отец принес из дома и всучил тебе в руки с дрожащей улыбкой.
Ты можешь довольно точно себе представить эту картину: Тодороки, завернувшийся в него, сидит у стены и прижимает телефон к уху. Он хочет спать, но всё же разбирается с твоим дерьмовым нервным срывом посреди грёбаной ночи.
Ты сползаешь по стене, пока не оказываешься на земле. Камень царапает обнажённую кожу там, где задралась толстовка. Ты слышишь шорох одеяла, когда Тодороки ворочается, и внезапно всё, чего ты хочешь — это быть там, где он сейчас. Прилив желания разрезает тебя на части, словно раскалённый нож.
— Извини, — выдавливаешь ты, сворачиваясь калачиком, как маленький ребёнок. Иногда ты спрашиваешь себя: осознаёт ли кто-нибудь, что ты всего лишь ребёнок.
Тодороки хмыкает.
— Всё в порядке.
— Это не так. Ничего, блядь, не в порядке.
— Мы в порядке.
Ты шумно выдыхаешь, обхватывая рукой согнутые колени.
— Не будь, блядь, сентиментальным.
В ответ ты слышишь
тихий смешок, и это заполняет брешь внутри.
— Тебе же это нравится.
— Может быть, — допускаешь ты. И это признание, что он наверняка будет господствовать над тобой в течение следующего десятилетия. Про себя ты надеешься, что это будет одно десятилетие, или два, или семь. Хотя ты даже не рассчитывал, что проживёшь и день после семнадцати.
Но теперь всё закончилось. Может, и восемнадцать не так уж и недосягаемо.
Тодороки снова хмыкает, в его голосе появляется приятный оттенок, и ты погружаешься в уютную тишину. Кончики пальцев начинают неметь от холода.
Такое чувство, что проходит какое-то время. Достаточное, чтобы ты снова почувствовал себя немного человеком. Звук тихого дыхания Тодороки — затихший метроном в твоём ухе. И наконец, шум с его стороны — дверь за ним тихо открывается и закрывается.
— Что ты делаешь?
— Иду вниз, чтобы заварить тебе чай. И себе. Но я не знаю, осталась ли мята...
Твоё сердце болезненно сжимается в груди.
— Эй, не заваривай чай, когда меня нет рядом, чтобы его выпить.
— Я разогрею его для тебя, когда вернёшься.
Глупые эмоции застревают в горле, грозясь вырваться наружу. Твой голос звучит ужасно надломлено.
— Ладно.
Закрыв глаза, ты сосредотачиваешься на окружающем шуме заваривания чая. Стук, с которым он включил громкую связь и положил телефон. Сигнал включающегося электрического чайника, шипение в нём воды. Звон двух кружек и глухой стук закрывающегося шкафчика.
— Эй, Бакуго?
— Да.
— До этого, я не… я не хотел сказать, что это наш дом. Я просто имел в виду, что это то место, где я нахожусь, и куда ты можешь вернуться.
Как бы ты не подавлял эмоции всю ночь, они всплывают на поверхность, закипая в тебе, как брошенный без присмотра котёл. Слёзы обжигают холодную кожу, и ты пытаешься заглушить всхлипы, дабы он не услышал. Уже не понятно: разваливаешься ли ты или собираешь себя по кускам.
Всё должно было закончиться. Ты думал, что пролил все свои слёзы, кровь и амбиции на пыльном поле боя. Тебе казалось, что, когда распорол для него свою грудь, он вырвет твоё сердце, словно у него была способность причинять боль, а не спасать. Ты недооценил его. Ты недооценил, каким героем он станет.
— Возвращайся домой, Бакуго, — говорит он нежно, как его прикосновение в темноте, как его смех по телефону, как идеально заваренный чай. — Возвращайся ко мне.
Это не конец. Это только начало.
(Ты и он, вы только начинаете).
