Siciliana

Знойное летнее солнце уже в зените, но гости пляжа даже не собираются прятаться от него. Наоборот, их становится только больше. Эти отчаянные туристы, что дорожат каждой свободной минутой под палящими лучами, вдыхают запах моря и радуются своей свободе. Никакой рутины, никакой работы. Только тишина и покой. Николай завидует этим людям. Приезжая в Турцию, он рассчитывал погрузиться в культуру этой страны, любоваться видами и задыхаться от восхищения. Но положение заставляет задыхаться от колющей боли в боку из-за открывшейся раны и этой глупой погони. Его дорогущий костюм от Versace совершенно испорчен уродливыми красными пятнами. И кто же мог с ним так поступить? К удивлению самого Николая — Сигма. Чертов, мать его, Сигма! Ангел воплоти! И это после всего, что между ними было? После томных, раздевающих взглядов, горячих поцелуев и, Николай уверен, лучшего в жизни Сигмы, секса. И не один раз! О, эти жаркие ночи в его кабинете на кожаном диване, доводящем одним своим скрипом Николая до исступления. Он никогда не забудет эти нежные руки, ласковый взгляд и сладкие стоны, когда Николай грубо толкался, сжимая тонкие запястья над головой. И как он только посмел после такого стрелять в него?! Да, Николай использовал его. Да, Николай обокрал его. Да, Николай к чертям собачим разгромил его офис и подорвал верхний этаж престижного отеля какого-то важного турецкого дипломата. Да, Николай угнал и разбил его порше. Да, Николай слегка, совсем капельку, подставил его перед Федором. Но разве это причина поступать так жестоко? Николай до сих пор в недоумении. И, если начистоту, немножечко возбужден. Не то, чтобы у него были проблемы на любовном фронте. Он был душой компании. Девушки влюблялись в него, а секс то здесь, то там был для него чем-то вроде рутины. Но со школы никто так не бегал за ним. И никто, блять, прежде не стрелял ему в бок с таким наслаждением в глазах. В какой-то момент ему даже захотелось остановиться, чтобы Сигма сделал с ним все, что пожелает. Но не мог. Нет, он действительно не мог. Дело вовсе не в том, что Сигма в этот раз решил бы прострелить ему голову. Просто все это делалось ради его же блага. Николай спотыкается о ноги уснувшей девушки. Ее счастье, что Гоголь такой неуклюжий ранен, не заметил ее и разбудил, иначе она могла и сгореть. Солнце начинало печь лишь сильнее. Тяжелые капли пота стекали по щекам и груди. Он бы скинул с себя хотя бы пиджак, но кое-что ему мешало. Этим кое-чем был дипломат, пристегнутый к его рукам наручниками: своего рода дополнительная защита, чтобы очень важный чемоданчик внезапно не вылетел из рук. Обогнув несколько пляжных лежаков, Николай оглянулся. Сигма все еще гнался за ним, и, казалось, даже не выдохся. Гоголь был приятно поражен. Этот милый мальчик полон сюрпризов. Но ни один из них не сравнится с тем случаем, когда Сигма, стоя на коленях, в очередной раз довел Николая до конца одним только ртом, после чего, как ни в чем не бывало, стоял в центре конференц-зала и невинно улыбался другим гостям. Он снова оглядывается назад, чтобы убедиться, что Сигма не сильно отстал, и спотыкается теперь о непонятно откуда взявшийся камень, но, удержавшись на ногах, продолжает бежать. Сигмы не было видно. Куда он мог деться? Николай чуть сбавляет скорость, надеясь, что сможет разглядеть его в толпе. Он нервно смотрит по сторонам, в глазах читается тоска. Сигма не оставит все просто так: доведет дело до конца, отомстит, накажет. Но не отступит. «Из-под земли тебя достану! Клянусь!» — кричал он вслед Николаю, удаляющемуся на порше. Ведь он поклялся. А значит, от слов своих не откажется. Никогда. Слишком гордый. И Гоголь находит эту его черту особенно привлекательной и безумно милой. Николай остановился посреди пляжа, тяжело дышал и все еще искал глазами своего преследователя. Гостей пляжа совершенно не волновал переполох, который они здесь устроили. Может, оно и к лучшему. Не хватало ему еще жужжащих над ухом нудных стариков, которым испортили отдых. Да бросьте, если бы не его марафон, они бы все попередохли от скуки. А тут можно и яркими впечатлениями поделиться. Например… Например, тем, как вдруг, из ниоткуда, появился конь, который несся прямо на Николая, а в седле, кто бы мог подумать, Сигма. Николай застыл на месте и затаил дыхание. Как же хорош его мальчик был в этой позе. Но времени придаваться влажным воспоминаниям не было. Гоголь снова бросился бежать, держась рукой за кровоточащий бок. Жара достигла своего пика и перед глазами все расплывалось. Одежда насквозь промокла от пота, рана ныла, ноги заплетались. Он задыхался. Его ничтожные попытки оглянуться не приносили никакого результата. Николай ничего не мог разглядеть. В ушах звенело. Как долго он еще продержится? Это был первый в его жизни план, который должен был пройти идеально. Ради него. И Николай не проиграет. Он будет бежать наперегонки со всем миром, чтобы сделать их счастливыми. Людей становится все меньше. Лошадь все ближе. Николай бежит на последнем издыхании. Прищурившись, наконец, может разглядеть пристань и заранее подготовленный катер. На его измученном и покрасневшем лице появляется хилая полуулыбка. Он взбегает на пристань и запрыгивает в судно. Дрожащими руками заводит мотор и дышит загнанно. Он безумно устал. Двигается на автомате. Придя в себя, Николай смотрит назад и видит стоящую на пирсе лошадь. Только, черт бы ее побрал, лошадь. Но где Сигма? Гоголь вскакивает со своего места, снова хватаясь за бок, путается в наручниках. Как же это все раздражает. Ему стоило задержаться на пирсе, дать Сигме время запрыгнуть. Но он тут же успокаивается, видя, как тонкие ладошки изо всех сил цепляются за катер. Гоголь расслабляется в плечах и выдыхает. Кажется, все идет хорошо. — Что тут у нас? — наклоняясь к нему, говорит Николай. — Никак зайцы на борту. Сигма выгибает бровь, после чего кричит: — Придурок, я тебя не слышу! — он предпринимает еще попытку подняться, но влажные руки скользят. — Не хочешь помочь? Николай принимает театрально задумчивый вид. — Я бы помог, милый, но, — он демонстрирует дипломат, — руки заняты. Сигма закатывает глаза и, кажется, ругается на него. Николай ничего не слышит, но считывает отборный мат с этих губ, что весьма расстраивает. Ведь ему эти губы еще целовать. Гоголь все так же продолжает наблюдать за его жалкими попытками вылезти из воды. Сигма выглядит беспомощным, в очередной раз не найдя опоры для ног. Николаю нравится это отчаяние на его лице. Это напоминает ему о тех блаженных моментах, когда Сигма отчаянно хватался за его рубашку, запрокидывал голову и всеми силами старался сдерживать пошлые стоны, ведь за стеной, в соседнем кабинете, Федор ведет переговоры с очень важными чиновниками. Тусклый свет одинокой лампы отражается в его глазах и он совсем тихо просит большего. Но все хорошее имеет привычку заканчиваться. Промокший до нитки Сигма взбирается на борт и откашливается. Теперь его глаза блестят от гнева. Он встает на ноги и подходит ближе к сидящему перед ним Николаю. Но лодка подпрыгивает, он снова падает на колени и вымученно кричит в пол, стуча по нему кулаком. Чужая рука мягко касается его макушки. — Ударился? — самым спокойным тоном, который только мог выдать раненный, спрашивает Николай. Сигма откидывает его руку, хватает за воротник и смотрит в глаза. — Я ведь сказал, что достану тебя? — шипит он. — Зачем ты все это устроил? — Я сделал тебе одолжение, милый. Эта штука сломала бы твою жизнь. — Эта «штука», стоит в десять раз дороже моей и твоей жизни вместе взятых, — строго сказал Сигма, на что Николай только плечами пожал. — Если мы не вернем ее Федору — он убьет нас. — Брось, — смеется Гоголь. — Федор любит нас. — Он любит, — кивает с ядовитой улыбкой Сигма. — Верно. Но только тогда, когда мы подчиняемся его дурацким приказам! Даже если он позволяет тебе своевольничать, это не значит, что простит и эту выходку. Николай нежно улыбается и гладит его щеку тыльной стороной ладони. — Ты ведь такой смышленый, а очевидных вещей не видишь. Знаешь, в чем твоя главная проблема? — спрашивает он, и тут же отвечает. — Ты слишком узко мыслишь. Сигма хмурится, но ничего не говорит. Он бьет Гоголя по плечу и отворачивается. Николай, кряхтя от боли, встает с пола и возвращается на место водителя. Сигма, скрестив руки на груди, падает рядом. Пока Гоголь что-то ищет в кармане, Сигма рассматривает красное пятно на его рубашке. Он действительно выстрелил в него. За дело, конечно. Но даже представить боялся, с какой болью все это время Николай боролся. Сигма хотел извиниться, но вдруг обомлел. — Что ты делаешь? — стараясь придать своему голосу звонкости, спросил он. — Это опасно, положи на место. Потеряешь. — Не волнуйся, — подмигнул Николай. — Все под контролем. Повернув маленький золотой ключик, Гоголь открыл дипломат. Из него тут же вывалились немного наличных, карта и книги. Под книгами скрывалась «штука». «Штука» же эта представляла собой небольшую позолоченную шкатулку, внутри которой томился маленький блестящий шарик. Как объяснил Федор, это древний египетский артефакт — око бога Ра. Он не только стоил баснословных денег, но и мог открыт тайну затерянных сокровищ. Развернув карту, Николай стал пристально ее изучать. Сигма же не мог оторвать взгляда от шкатулки. Ее блестящее обрамление манило его, завораживало. Она пленила его разум, его сердце. Сигма хотел коснуться ее краев, прочувствовать все то, что она скрывала. Древние секреты, что таились под крышкой, в маленьком шарике. Сигма тряхнул головой. — Это предательство, — сухо сказал он. — Мы должны вернуть ее. — Нет, нет и еще раз нет, — поднял указательный палец Николай и ткнул им в шкатулка. — Эта штука — наш билет в счастливое, свободное будущее. Сигма закатил глаза. Эти разговоры о свободе никогда не доводили ни до чего хорошего. — Не делай такое лицо, — улыбнулся Николай. — Допустим, — потер переносицу Сигма, — пусть будет так. Но что теперь? Какой у тебя план? Николай переложил карту ему на ноги и указал на Александрию. Сигма рассмеялся. — Хочешь спрятаться от Федора в самом очевидном месте? — Мы не станем прятаться. — Прости, не понял. Николай сложил карту и убрал обратно в дипломат, вместе с остальными вещами. — Ты ведь помнишь, что он просил тебя сделать с этой штукой? — спросил Гоголь, ища в другом кармане ключ от наручников. — Конечно, — усмехнулся Сигма. — Продать. — Вот именно! — возмущенно вскинул уже свободные руки Николай. — Он хотел продать такую невероятную вещь какому-то японскому чмырю! Сигма выгнул бровь. Он действительно не понимал, что здесь такого. Федор — бизнесмен, и с самого начала искал око лишь для того, чтобы продать. И он говорил об этом. — Я знаю, знаю, — тер покрасневшее запястье Николай. — Он говорил об этом тысячу раз. Но я пытался переубедить его, объяснить, что эта штука не стоит никаких японских бумажек. Но он не слушал! Почему? Верно! Потому что Федор всегда и все знает лучше! Конечно, отрицать это глупо. Но, Сигма, — он тяжело вздохнул, — я так не могу. Николай вдруг свел брови и опустил голову. Он был таким милым в такие моменты. Сигма не знал что сказать. Он был парнем здравомыслящим, никогда не кусал руку, что кормила его. И никогда и подумать не смел, что однажды пойдет против Федора. Взгляд Сигмы снова упал на красное пятно. — Давай для начала обработаем твою рану. Сидя на корме остановившегося катера, Сигма ножницами срезал старые бинты. Николай зашипел, когда ткань отошла от раны. Сигма посмотрел на него робко, все еще стыдясь своего поступка. Ему бы следовало извиниться. Но Николай вовсе не злился. Он тепло улыбался, следя за неловкими движениями Сигмы и глупо комментировал каждое из них, заставляя Сигму смеяться. Сигма вдруг вспомнил их первое свидание. Точнее, он думал, что это свидание. Надеялся, что это свидание. На деле же Николай привел его в один из дорогих ресторанов Парижа не для того, чтобы держаться за ручки, кротко переглядываться и вести светские беседы. Вовсе нет. Он сделал это для того, чтобы под прикрытием проникнуть в этот ресторан, имеющим звезду Мишлен, на секундочку, выследить какого-то должника и разнести там все к чертовой матери! Конечно, возбужденный приливом адреналина Сигма не смог упустить возможности затащить самого харизматичного мужчину в его жизни в постель. И за все это время он ни разу не пожалел о своем спонтанном желании. Даже сейчас не жалел, нежно целуя его, когда очередное прикосновение заставляет Николая скулить от боли. Промыв рану чистой водой, Сигма обработал кожу и наложил новые бинты. — И какой план? — спросил он, помогая Гоголю надеть рубашку. — Ты же понимаешь, что мы не доберемся до Египта не этом, — он обвел рукой катер. — Я все рассчитал, — успокаивал его Николай. Но Сигме это не особо помогало. — У нас достаточно топлива, и мы будем у берегов Александрии уже к завтрашнему утру, если отправимся прямо сейчас. — Даже если ты и прав, — вздохнул Сигма, — Федор… — Федор не проблема, — отмахнулся Гоголь, вставая с пола, и перебирался на место водителя. — Он знал, что все так обернется. И наверняка уже на полпути к Египту. Давай не будет заставлять его ждать, — усмехнулся он и завел мотор. Сигма все еще был в смятении. Ему не хотелось идти против Федора, против его правил и приказов. Достоевский обещал помочь, исполнить его мечту. И прямо сейчас все бросить, позволить глупой навязчивой идее перевернуть его жизнь и забрать билет в счастливое долго и счастливо было так… Так глупо. Он закрыл глаза. Холодный морской воздух бил в лицо. Сигма глубоко вздохнул. Ему бы стоило поучиться у Николая вот так просто получать удовольствие от любой мелочи, следовать зову сердца и не боятся рисковать. Они действительно разные. — Не знаю, что тебе наобещал Федор, — сказал Николай, наклонившись ближе, — но тебе не следует так слепо верить каждому его слову. Он избавился бы от нас в любой удачный момент. Знаешь ведь, как говорят: «Незаменимых нет». Заметив неспадающее смятение на лице Сигмы, он мягко поцеловал его в нос и добавил. — Но я могу дать тебе больше. Ты ведь хотел дом? Я дам его тебе. Когда все закончится, когда мы станем самыми богатыми людьми этого столетия, я увезу тебя от всего этого. У меня есть домик в Италии, на северном побережье Сицилии. Там очень красиво, тебе понравится. — Не знаю, — поежился Сигма. — Вся эта идея не внушает мне доверия. Николай, это слишком опасно. — Я смеюсь в лицо опасности, — сказал Гоголь и действительно рассмеялся. Сигма вновь, словно мальчишка, расплылся в глупой улыбке. — Все будет хорошо, милый. Обещаю. И Сигма доверяется ему. Отбрасывает свои страхи и предубеждения. Он пойдет на риск. Вместе с ним. Вместе с человеком, которым дорожит. Чью улыбку он хочет видеть как можно чаще. Если это сделает Николая счастливым, если это поможет ему почувствовать тот дух приключений, ту свободу, за которыми он гонится столько лет, то так тому и быть. И Сигма будет рядом. — Слушай, я все хотел спросить, — чуть смущенно сказал Николай. — Где ты достал лошадь? *** Закатное солнце окрасило небо теплыми переливами оранжевого и розового, отражалось в золотистом отблеске бушующих волн прозрачного океана, и ласкало взор гостей живописной Италии. Чуть прихрамывая, Сигма вышел на крыльцо маленького уютного домика, вдыхая вечернюю прохладу. Он вздрогнул, когда ветер пробрался под тонкую ткань футболки, и накинул плед на плечи, кутаясь в него. Несколько неуверенных шагов по ступенькам, держась за перила, и он стоит у невысокой каменной ограды. Ему открывается живой вид на волнующийся океан, переливающегося перламутровым сиянием. Сигма садится на холодный камень, поджимая ноги к груди, и укладывает голову на колени. Где-то внизу пробегают вдоль берега шумные ребята, весело что-то обсуждая. Они нежатся в последних лучах солнца, кружатся и обнимаются, наслаждаясь каждым мгновениям этой завораживающей картины. Плед чуть спадает с его плеча, но он этого не замечает. Обращает внимание только тогда, когда холодные пальцы касаются его кожи, заботливо поправляя ткань и укрывая от холода. Николай садится рядом, и спрашивает, не хочет ли Сигма вернуться домой, ведь ужин скоро остынет. Сигма задумчиво мычит, и двигается к нему ближе. — Еще немного, — говорит он, ластясь к его груди. Гоголь кротко поднимает дрожащую руку, желая обнять его, но тут же бросает эту идею. Заметив его неуверенность, Сигма лишь мягко смеется, берет его ладонь в свои и нежно целует подрагивающие пальцы. После экспедиции в Египет тремор стал вечным спутником жизни Николая. Как и множественные шрамы на его руках, ногах, огромный крестообразный шрам на спине, один вдоль глаза и тот, о котором Сигма до сих пор вспоминал со стыдом. Каждую ночь, он осторожно касался его бока, ласково целовал в губы и просил прощения. Сейчас же Сигма хотел поговорить о другой ране. — Не хочешь снять ее? — тихо спросил он, кончиками пальцев ведя вдоль краев кожаной повязки на глаз. — Врач разрешил. Николай ответил не сразу. Он чуть стушевался, ведь его сразу предупредили, что видеть он больше не сможет. И пока не готов был это принять. — Тебе не кажется, что в ней я похож на самого привлекательного пирата? — с самодовольной ухмылкой спросил он. — Нет, — мотнул головой Сигма. — Больше похож на дурочка, что полез на ожившую каменную статую древнего божества с молотком. Гоголь насупился и обиженно отвернулся, пока Сигма продолжал смеяться над ним. — Так и быть, — протянул Сигма. — На самого привлекательного дурочка. Когда солнце скрылось за горизонтом, Николай помог Сигме вернуться в дом. Гоголь рассказывал историю, в которую успел попасть еще днем, когда ходил на рынок за продуктами. Сигма старался оставаться серьезным, отчитывая его за неосторожность, но под конец уже не смог сдерживать смеха. Они сидели на кухне, мягко освещенной огнем камина, на котором под стеклянным колпаком томился бриллиант с короны Амон Ра.