На борту

Я здесь, Мартин: может, чуть-чуть опоздала Наполнить твой трюм ароматом весны, Бренча свою песнь под аккорды гитары - Признанье в любви. Как осколком блесны Вошло в моё сердце Невестой из Ездры Пророчество в душном салоне maman, Где, клавишам вторя, в окно блещут звезды - Не ярче болида, что мне просиял: О том, что нам судьбы свои, как Тристану С бесстрашной Изольдой придётся сплести - Теперь просто так от тебя не отстану, И вместе к могиле с тобой нам идти. Была я лишь серой потерянной молью, У Грея - упрятанной птахой, брести По жизни устав в золочёной неволе, Как в сказке царевна - всегда взаперти. А мне ведь тогда улыбнулась Фортуна: Из праха мы вышли и в прах мы уйдём - Вселенной спасители, все Сейлормуны, Прихода Мессии желанного ждём... Но здесь, где обвила изящной змеёю Твой бычий хомут серебристая цепь, Я вдруг осознала, что яму я рою Навек для двоих - и отправилась в степь Морей, где блаженством своим разнотравье Муссонов ведёт нам рассказы о том, Как радостен тем окоём океанья, Кто жил до того только тягостным сном. И в радость услышать знакомый мне запах: Пьянящей Гаваны родимый букет - Её табака, благовоний, гитары Звук нежный под пальмой, где плещет рассвет. И здесь, где всё дышит такой благодатью, Что всё безнадёжное просто молчит, Я рада отдать всё, что выпало знать мне - Парнишке-матросу, что тихо сопит Под боком на палубе яхты бессменной: Я с Греем когда-то такой введена В чертоги Авроры рабыней пленной, Задачей, что к иксу была сведена. И здесь, где вся юность своим ароматом Дохнёт первобытных суровых страстей, Изведанных в море, где сумрачным гадом Подводный дворец был обвит, и костей Ушедших под воду искателей вечных Жемчужин в сиянье седой маеты Тех волн с гребнем пен-позолот белоснежных, Которых закат золотит, как цветы, Не счесть, - его тёплых мозолистых дланей, Скользящих по тросу канатному (так Мне Грей рисовал на спине своих Маней Былых незабвенный помадочный знак), Ещё дышит страсть, и сияет усталый, Сквозь ворох густых экзотичных лиан Ресниц его взгляд, полусонный, и, алый, Бежит по щеке заработанный шрам. И там, где предплечье набухших сосудов Само выдаёт первобытную мощь, Я вижу татуху - в пучине под спудом Своим, оплетённый в подводную рощь Растений, спадает изящной виньеткой На донце запястья седой якорёк: Немало на этой галере гаржеток Оставлено было. И мой муженёк Не ведает, как, утомлённая светом, Сбежала сабмиссив к забытой мечте - Одна, в покрывале из жаркого лета, В безумии странном немой маеты. Так в далях подзвёздных, у волн изначальных, Где свет вечных Древ Сильмариллами в плен Захвачен, блуждала в закатных туманах В обличьях ужасных сама Лютиэн *. И, с губ его выпив солёную влагу Гавайев и солнечных нег Филлипин, Плеснула в стакан себе пенную брагу, И, снами забывшись, носилась у льдин Сознаньем в бреду всей излившейся страсти, Какой и не знал абьюзер-Доминант, Отбилась по полной козырною мастью От тягот судьбы. Вот такой променад Под носом мартышки из фильма про Джека ** , Что вырвала в самый последний момент Из клада - как символ забытого века - Быть может, и лучший медак из монет. _______________________________ * намёк на историю Лютиэн из толкиновского "Сильмариллиона": "...Но Лютиэн услышала его и запела в ответ, держа путь, нежданная, по диким землям. Ибо Хуан, вновь давший согласие нести ее на себе, мчался с ней по следу Берена. Долго размышлял он, как облегчить опасность, нависшую над теми двумя, кого он любил. И вот он свернул к острову Саурона и там разыскал жуткие личины волка Драуглуина и летучей мыши Ту́рингветиль. Она была посланницей Саурона и имела обыкновение летать в Ангбанд в облике летучей мыши-кровососа. На сочленениях ее громадных крыльев были железные когти. В этих мерзких личинах Хуан и Лютиэн пробирались через Таур-ну-Фуин, и все живое бежало пред ними... Тогда понял Берен, что невозможно отделить Лютиэн от рока, что тяготеет над ними обоими, и более не переубеждал ее. По совету Хуана он чарами Лютиэн облачился в шкуру Драуглуина, а она — в крылатую оболочку Турингветиль. Как две капли воды стал Берен похож на волколака, только глаза его сияли сурово, но ясно; и ужас метнулся в них, когда он увидел с собой летучую мышь, закутанную в складчатые крылья. Затем, испустив вой, он прыгнул с холма, а летучая мышь, описав круг, взмыла над ним". ** "Пираты карибского моря", сцена, где макака стащила одну из монет, что сделало её бессмертной и неуязвимой. Будете копировать на другие сайты, хотя бы уточните, что Шальнов накатал. Полагаюсь на порядочность.