Когда она говорит, колеблются небеса

Дул южный ветер, когда Энхедуанна пробудилась в час до рассвета, совершила омовение и разложила принадлежности для поклонения: сосуд масла, чашу со свежей водой, кусочек мирры в расписном глиняном горшке. Ко времени, как она завершила ритуал и поднялась из низкого поклона перед алтарем (поморщившись, ибо ее старые колени противились таким трудам), ветер дул еще сильнее, принося в Ур смрад илистых отмелей, где река встречалась с Нижним морем. Грядущий день пах потрохами, гниющей рыбой, дубленой кожей и солью. Точно такой же ветер, как в тот час, когда Энхедуанна бежала из города — двадцать с небольшим лет тому назад, в междуцарствие после смерти ее отца. Ее ступни помнили царапины от колючек и боль ходьбы по скалам — она бежала только с двумя прислужницами, ища убежища в одном из городов к востоку, в преддверии великих гор, где власть Аккада всегда была больше обещанием на словах, чем законом, высеченным на камне. Энхедуанна сочла этот зловонный ветер за предзнаменование и послала гонца в царский дворец, дабы разбудить царевича Нарам-Суэна. К тому времени, как Нарам-Суэн прибыл, одетый словно для выступления на войну — когда ей случалось мельком видеть его в прошедшие годы, он произвел на Энхедуанну впечатление весьма тщеславного юноши, даже по царским меркам, — и потирающий глаза с выражением дурного настроения на лице, Энхедуанна уже сидела в нише у раскрытого окна, близ свежего воздуха, но подальше от самого сильного ветра, и занималась письмом. — Да подарят тебе боги счастливый день, племянник, — сказала она, не поднимая глаз от глиняной таблички. — Что тебе нужно? — последовал угрюмый ответ. Энхедуанна ощутила в груди знакомый всплеск гнева — все дети ее отца унаследовали вспыльчивый нрав, — но пригасила его. Стилус двигался, и вслед за ним отлетали крохотные треугольнички глины: знак зерна, знак корзины, знак монеты. Заботы управления большим храмом не имели конца; ей это было ведомо на горьком опыте. Она так и не оторвалась от работы, но сохранила ровный тон: — Я хочу говорить с тобой и дать тебе совет, теперь, когда ты вошел в пору мужества. — Ты призвала меня до рассвета, словно убийцу на казнь. Как смеешь ты… Энхедуанна перевела на него взгляд. — Здесь дом богини, а ты — мой гость. Придержи язык, или я буду в полном праве вырвать его и отправить тебя обратно к отцу, покалеченным и негодным более ни на что, кроме как служить примером другим. Воины не подчиняются немым командирам, равно как жены и наложницы не стекаются к мужчине, не способному ни говорить, ни петь. Он хотел ответить яростью, насилием. Так оно всегда и бывает. Но он знал, что она права, а еще — что Энхедуанна не только любимица Инанны, но и его тетка, единственная сестра его отца. Когда бы он ни видел Энхедуанну прежде, это всегда случалось при свете луны или мерцании факелов — она двигалась между лазуритовых, с вкраплениями красной меди, храмовых колонн от одного обряда к другому, величественная и непостижимая. Он молчал и глядел туда, где она сидела — в доме богини верховная жрица не простиралась ниц ни перед кем из смертных. Для нее черты лица Нарам-Суэна выглядели еще только наполовину сформировавшимися, как у буханки хлеба, слишком рано вынутой из печи. Редкие усики и бородка ничуть не помогали ему выглядеть меньше юнцом: у него не нашлось времени завить их и смазать маслом, прежде чем он откликнулся на ее призыв, — а возможно, он не стал утруждаться, еще и этим демонстрируя дерзость. Ему исполнилось — быстро подсчитала Энхедуанна — десять-и-четыре. Мужчина, да, но только едва. Так, возможно, будет и легче. Она указала на подушки подле себя. — Присядь. Я буду говорить с тобой. Он замер на мгновение, прежде чем гордость позволила ему согнуть спину и опуститься рядом с Энхедуанной. — О чем? — спросил он — на волосок от грубости. — О нашем семействе. О тебе. О будущем, да исполнят боги наши желания и сокрушат наших врагов, как мы того хотим. Скажи мне, каковы качества великого царя? Ее назидательный тон застал его врасплох, но в то же время был достаточно знакомым, чтобы не медлить с ответом. Быстрые слова могут быть опасны — но этого урока он, похоже, еще не усвоил. — Великий царь покоряет земли, возвращается с добычей и рабами, завоевывает любовь людей и богов. Его хранилища полны зерна, его храмы приносят ему благодать богов, и его жены рожают ему много сыновей. Мой отец и мой дед — великие цари, — добавил он гордо. — Однажды и я стану таким. Энхедуанне сделалось интересно: знает ли Нарам-Суэн, что ее мать — его бабка — царица Ташлултум была захвачена в одной из войн с Уруком, и само ее новое имя говорило о ней, как о добыче Саргона. От внимания Энхедуанны не ускользнуло, что юноша старательно не упомянул своего дядю, Римуша, другого сына Саргона и первого его наследника. Римуш Кровавый. Римуш Живодер. Саргон Аккадский выстроил империю, подчинив силой почти три десятка шумерских городов, но именно Римуша прозвали жестоким; однако не это было причиной сдержанности Нарам-Суэна. В эпосе, высеченном на стеле, мало найдется места для рассказа о том, как чей-то отец захватил трон, подкупив евнухов своего брата-царя, дабы те насмерть забили того в собственной спальне. Саргон пронзил горло царю Киша в начале своего восхождения, но после того, как династия установлена, обагрить руки кровью брата означало создать неудачный пример для подражания; хотя мало кто оплакивал Римуша, и казалось, что отец Нарам-Суэна, Маништушу, послан богами — просто потому, что был другим сыном Саргона Великого. — Тебе известно, что твой дед не умел ни читать, ни писать? — спросила Энхедуанна. У Нарам-Суэна отвисла челюсть. Он выпучил глаза. Его непропеченное лицо стало пунцовым. — О да, — продолжала Энхедуанна, забавляясь его реакцией, несмотря на серьезную цель, с которой она затеяла эту встречу. — Его отец был скромным водоносом, это-то ты знаешь. Быть может, он и стал Саргоном Аккадским, и у него хватало мудрости держать при себе писцов, чтобы записывали за ним, жрецов, чтобы читали ему, и советников, чтобы помогали ему составлять законы, но он никогда не брал в руку стилус. Меч подходил его рукам куда лучше. Когда я была юна — моложе, чем ты теперь, — и училась письму, он сказал мне, что должность виночерпия при царе Киша не требовала ни ума, ни сердца, а только уверенных рук и крепкой задницы, ибо царь поколотил бы его, если он прольет вино или не сможет «верно истолковать царские сны», как старику нравилось это называть. — Энхедуанна усмехнулась. — Саргон из Киша, Саргон Аккадский, Саргон Великий некогда был, и в глубине сердца так навсегда и остался, сообразительным крестьянским мальчиком для утех. — Ты хулишь его имя! — Казалось, Нарам-Суэн разрывается, не зная, что крикнуть следом; несколько раз он начинал говорить что-то и прерывался, а его лицо покраснело еще сильнее. Энхедуанна щелкнула перед ним пальцами, словно отгоняя муху. — Тьфу ты! Добудем-ка тебе выпить, пока ты не задохнулся от собственной праведности. Что делал бы Дом Саргона, не стой ты на страже всей нашей чести? Она хлопнула в ладоши, подзывая рабыню. Нарам-Суэн томился в громоподобной тишине, покуда девушка не вернулась с серебряной чашей, полной разбавленного вина. Он опустошил чашу одним глотком и сунул ее обратно в руки рабыне. — Еще! — Принеси и мне, — сказала Энхедуанна, а затем, стоило им остаться наедине, снова сосредоточилась полностью на Нарам-Суэне. — Откуда такой гнев, царевич? Ты никогда не знал Саргона, кроме как из легенд, которые о нем рассказывают. Вправду ли его принижает в твоих глазах то, что он был неграмотен, или то, что он умел посмеяться над собой? Все мужи, которые ежедневно ели хлеб рядом с ним, любили его за то, что он был простой воин, как и они. Моя мать любила его, потому что он был добр к ней, когда не сражался вдали, добывая нам больше земель и обеспечивая торговлю с Египтом или Эблой. «И я любила его», подумала Энхедуанна, но оставила эту мысль при себе. Когда Саргон сделал ее верховной жрицей Инанны — в те времена, когда ее волосы еще были черными, а тело крепким, — они взяли на себя два рода ролей. Единожды в год, чтобы обеспечить приход паводковых вод, которые взрастили бы семена в земле и не допустили бы голода к их порогу, царь Аккада и богиня, воплощенная в верховной жрице, заново заключали священный брак. В другое время, а порой и сразу же после завершения ритуала, они снова становились отцом и дочерью. Как-то раз, лежа обессиленный рядом с ней, в брачном чертоге богини, Саргон сказал Энхедуанне: — Когда ты родилась, тебя принесли ко мне всю в крови, будто крохотного воина, и я сказал: «Боги еще подарят мне сыновей, а это дитя — для Иштар. Я должен Ей, ибо Она всегда очень меня любила. Пусть мой первенец принадлежит Ей». И он погладил пальцами щеку Энхедуанны. Инанна — так звали Ее обитатели Шумера, даже после завоевания, и так же называла Ее Энхедуанна: равно в своем сердце и в своих писаниях. Но аккадский крестьянин, ставший царем, всегда звал Ее на аккадский манер: Иштар. От самого этого звука, от образа этого слова, у Энхедуанны перехватывало дыхание, а глаза увлажнялись; старое, неисцелимое горе — как старая рана. Она поспешно потерла лицо, прежде чем Нарам-Суэн успел бы что-то заметить. Он теперь говорил, обдумав то, что услышал от нее о Саргоне и царствовании: — А что тогда насчет моего дяди? Или отца? Какими они были до того, как стали царями? Энхедуанна возблагодарила свою Царицу, что именно в этот миг вернулась рабыня с двумя чашами вина, ибо это дало ей время собраться с мыслями, когда на самом деле ей хотелось взгромоздиться на открытое окно с видом на город и кукарекать, как петушок: если бы ее старые ноющие суставы и спина могли выдержать подобную акробатику. Парень оказался умней, чем на первый взгляд, и быстро схватывал! И он хотел власти, как и всякий в роду Саргона. — Твой дядя Римуш был старшим сыном Саргона и не удовольствовался бы меньшим, чем вся империя. Его беда заключалась в том, что, хотя он был весьма любим Ану, Который-вмещает-в-себя-всё, и Энлилем, Свирепым штормом, на его стороне не было моей Царицы. Он мог прокатиться по земле, как грозовая туча, и сжигать непокорные города дотла, мог взгромоздить горы мертвецов до высоты храмов, но он ничего не знал о том, как строить или как вызвать в людях любовь к себе. Те первые годы после смерти моего отца были… — Она пригубила вино. — Тяжкими как для Шумера, так и для Аккада. — Другой мой дядя, Шу-Энлиль, сражался с Римушем за престол, верно? — спросил Нарам-Суэн. Он наверняка уже знал эту историю, но еще оставался в какой-то мере ребенком и потому хотел услышать знакомую повесть снова. Энхедуанна кивнула. — Шу-Энлиль сражался с Римушем. Шу-Энлиль проиграл. — Нечего было добавить, кроме урока, который Энхедуанна усвоила тогда и который Нарам-Суэну придется усвоить в свое время и на свой манер: можно пережить даже такую потерю. Ей можно даже радоваться, хотя Энхедуанна расцарапала себе щеки ногтями и три дня кряду отказывалась от пищи после того, как до нее дошла весть о смерти Шу-Энлиля. — Правда, что… — Юноша замялся, и Энхедуанна поняла, что последует дальше. — Это правда, что ты бежала из Ура и искала укрытия в Эламе? Энхедуанна кивнула снова и подождала. Прошло только мгновение. — Но почему? В его голосе слышалось такое возмущение, что она чуть не рассмеялась — сдержавшись лишь потому, что смех прозвучал бы как всхлип. Мальчик всё еще верил, что потомство Саргона никогда не бежало с поля боя. — Ты и так была верховной жрицей, — запальчиво продолжал Нарам-Суэн. — Зачем тебе было покидать дом Богини ради опасностей открытой дороги? Энхедуанна — раз уж решилась говорить сейчас с Нарам-Суэном — выбрала поведать ему чистую правду. — Потому что я обманула себя, поверив, будто мой отец никогда не умрет. А когда он умер, и большинство городов Шумера поднялось против нас, и мои братья накинулись друг на друга, словно шавки над падалью, этот храм был битком набит людьми, но у нас не было еды, наши колодцы иссякли, а ворота нуждались в починке. Так что я бежала, о да, потому что не верила, будто Римуш не забудет, как сильно ему нужна любовь моей Царицы. Энхедуанна, как правило, крепко спала по ночам, но когда случалось иначе, то снова и снова она прокручивала в голове один и тот же вопрос, и словно мельничный жернов он медленно перемалывал ее в пыль: Римуш разграбил храм Инанны в Уре, Городе Городов, потому что Энхедуанна сбежала и оставила своих людей без защиты, или он поступил бы так же, если бы она осталась? Боги порой являют кому-то будущее, но никогда не говорят, что могло бы случиться. А что случилось на самом деле, так это то, что в храме находилось несколько сотен жрецов и жриц, евнухов и писцов, слуг и рабов, ремесленников и пекарей, поваров и ткачей. Римуш предал их всех мечу. Лишь горстке удалось выжить: один писец спрятался в огромном пустом кувшине из-под масла, а двое рабов вцепились друг в друга под грудой грязного белья, и потом они выбрались из храма под покровом ночи. Хотя двое умерли по дороге в Элам, один выжил и поведал Энхедуанне, как крики отдавались эхом между высокими стенами храмовых построек, а тысячи каменных ступеней, поднимавшихся по фасаду храма к покоям Богини наверху, блестели красным на солнце и были черным-черны от мух. «Жизнь моя уничтожена», написала Энхедуанна в своем изгнании, но она осталась жива; это все остальные были уничтожены вместо нее. — Мой отец был прав в убийстве Римуша. — Голос Нарам-Суэна пробился сквозь мрачные воспоминания Энхедуанны. — Ему не следовало ждать девять лет, он должен был сделать это сразу. Энхедуанна покачала головой. — Маништушу был безбородым мальчишкой, когда Римуш занял престол. Ты родился за одну жатву до того, как твой отец в свой черед сел на трон, и не знаешь этого. Ты не помнишь об этом ничего. — Отвратительно это прозвучало, подумалось ей: точно у ворчливой старухи, а она-то пыталась выглядеть старухой премудрой. — Должно быть, — уступил Нарам-Суэн, хотя он по-прежнему словно бы сожалел, что его молокосос-отец не оторвал голову своему взрослому брату только лишь для того, чтобы удовлетворить недовольную тень Нарам-Суэна, — будущее, что оглядывалось на прошлое со своего безопасного насеста. — Я хочу спросить у тебя кое-что, но не хочу получить по лицу, — сказал Нарам-Суэн. Энхедуанна улыбнулась вопреки воспоминаниям, что кружили вокруг нее, будто летучие мыши. — Попытай удачу, царевич. — Когда Римуш подступил к Эламу, ты признала его царем и вернулась с ним в Ур — после того, что он сделал с твоими людьми. Почему? — Моя Царица явилась ко мне во сне и сказала мне не отвергать жизнь. Она сказала мне выждать, покуда моя месть не вызреет и не придет время снимать урожай. Римуш осадил Элам, и хотя город восставал против Аккада дюжину раз на веку Энхедуанны, ее приняли там, когда она явилась едва ли не голой и босой. Она уже допустила смерть своих людей в Уре, а войско Римуша саранчой заполонило холмы перед городскими стенами. Так что Энхедуанна проглотила гнев. Смирила бурю в собственном сердце. Она сжала в кулаке свое сердце, и простерлась перед Римушем, и поцеловала его стопы, и легла с ним в священном браке в эламитском храме Инанны, которую там звали Нанайя. Нарам-Суэн, очевидно, ждал чего-то другого — выражение его лица не оставляло сомнений, — но Энхедуанна, как бы там ни было, дала ему самый полный ответ. — Мой отец в конце концов убил Римуша, — сказал Нарам-Суэн, будто выторговывал утвердительный ответ сам у себя. — Да, — спокойно отозвалась Энхедуанна. — Римуш не был хорошим царем, — продолжал Нарам-Суэн, той же самой торговлей убеждая себя в правильности и справедливости убийства родичей. Энхедуанна пожала плечами. — Завоевав Лагаш, он подарил моей Царице огромный участок земель между реками. К тому времени Энхедуанна научилась кормить свой вновь заселенный храм, рыть новые колодцы на случай осады или засухи, хранить зерно, масло и вино в холодных подвалах. Но один дар земли не смыл старой крови или оскорбления, нанесенного Богине. — От этого он не стал хорошим царем, — упрямо сказал Нарам-Суэн. — Именно это я и сказала Маништушу, когда он принес мне слово о частом пьянстве Римуша, о недовольстве среди жен и евнухов, о непокое вокруг наших границ, в то время, как последнее восстание было подавлено меньше двух лет назад. — По правде говоря, все эти сведения Энхедуанна получила от своих соглядатаев во дворце, но Маништушу всё же пришел повидаться с ней и спросить совета, и уже вынашивал мысль свергнуть своего брата, хотя именно Энхедуанна первая сказала об этом вслух. Нарам-Суэн моргнул по-совиному, не отводя глаз от лица Энхедуанны. Она ответила на его взгляд, сложив руки на коленях. Перед ее мысленным взором Инанна шествовала по высокой стене вокруг храмового комплекса, которую Энхедуанна возвела еще выше после своего возвращения из Элама. Сияющая-сердцем, Она держала их всех в ладони, как кубок с вином. Как копье. — Маништушу — довольно хороший царь, — проговорила она негромко. — Но он не Саргон. Саргон убил царя Киша собственными руками. Маништушу подкупил дворцовых евнухов, дабы они стали его оружием, и даже не он придумал сделать именно так. — Правда оставалась правдой, пусть слегка приукрашенной, чтобы не ранить чувства мальчика. — Ты знаешь, что я верно описываю его. — Знаю, — прошептал Нарам-Суэн, бледный как труп. — Я только не знаю, зачем ты говоришь это мне. Энхедуанна изучала его: птенца со сломанным крылом, принесенного ей, чтобы излечиться — или же нет. — Ты никогда не знал, что такое — когда отца нет рядом, ведь боги благословили его всего лишь парой восстаний и несколькими легкими завоеваниями. Но человек может переесть на пиру, а империя подобна зерну — можно собрать его очень много, но оно всегда будет ускользать сквозь пальцы. Элам снова на волосок от восстания, как и города к северу, а Маништушу — человек мягкий, ибо ему выдалось мягкое царствование. Но царство не держится одной мягкостью. Моя Царица — Та-кто-оседлывает-зверей, а не просто Та-кто-заставляет-их-совокупляться-в-полях. — Энхедуанна приняла благочестивый вид и сделала знак, отводящий зло. — Ко времени, когда Владычица Эрешкигаль призовет Маништушу, да подарят ему боги долгую жизнь, его мягкость оставит тебя повелителем кучки пепла. Весьма маленькой кучки. — Я не… — Голос Нарам-Суэна взлетел и сломался. Он с трудом сглотнул и прошептал — всё еще по-юношески звонко: — Я не знаю, как. Даже сын слабого царя хотел всего и не боялся совершить дело: только боялся решиться. Энхедуанна протянула ему руку. — Я направлю тебя и дам совет. Моя Богиня будет присматривать за тобой, и ты будешь Ее супругом. Он округлил глаза и сморщил нос, но вложил свою руку в ее. Энхедуанна знала, о чем он думает; юные бывают такими брезгливыми, но священный брак — это обязанность, и даже старое тело может дать довольно удовольствия и тепла, когда полная луна светит сквозь открытую крышу брачного покоя Инанны. Она переплела свои пальцы с пальцами Нарам-Суэна и слегка потянула его за руку, чтобы привлечь внимание. — Что ты совершил бы первым делом, став царем? Он думал ровно столько, сколько ушло у Энхедуанны, чтобы медленно вдохнуть и выдохнуть. — Заставил бы царей Шумера склониться передо мной и заручился бы преданностью царя Элама. У царя Элама была дочь, а юному царю необходимо жениться и породить сыновей — это тоже послужит укреплению его власти. Энхедуанна кивнула было с улыбкой, но Нарам-Суэн продолжал: — Затем, когда восточная граница будет в безопасности, я бы повел поход в горы. Эти гути продолжают набеги на наши поля, крадут наших женщин и скот. Они склонятся передо мной или пусть сгинут. Очевидно, Энхедуанне придется повторять урок о собирании слишком многих земель. И как это было типично для зеленого юнца из низин: считать, будто война в горах будет легкой дорогой к славе. За ним потребуется присматривать — куда больше, чем за любым другим царем из родичей Энхедуанны. Она с некоторым усилием поднялась с подушек: по утрам у нее болела спина, и она слишком долго просидела без движения, пока они говорили. Энхедуанна была не настолько гордой, чтобы не принять протянутую руку Нарам-Суэна, и слегка оперлась на него, пока они медленно шли мимо окна и выходили из покоев Энхедуанны. Инанна Лучезарная наблюдала за ними с бледно-розового неба: последняя утренняя звезда озорно подмигивала им. — Тебе понадобится царственный титул, — сказала Энхедуанна. — Твой дед называл себя царем Аккада и Киша, твои отец и дядя были Царями Мира, а теперь дай-ка подумать… Она принялась взвешивать варианты. Царь моря и… Нет, мальчик не рыба. И, с другой стороны, не Царь Гор и Равнин — лучше не поощрять его глупую затею с попыткой подчинить земли гути. Царь… — Царь Четырех Сторон Света, — сказал Нарам-Суэн голосом чистым, как звон меди. Он отвел глаза, когда Энхедуанна посмотрела на него. Он уже думал о своем будущем титуле прежде. Энхедуанна гадала, что еще он мог приготовить в ночной темноте у пылающего костра амбиций, несмотря на всё кажущееся смущение от ее предложения продолжить семейную традицию убийства родичей и насильственного захвата трона. За ним нужно было очень внимательно следить, о да. Энхедуанне следует сохранять свой стареющий ум отточенным и острым, пока она еще может дышать и воздавать хвалу своей Богине. — Вчера мы получили партию оливкового масла из Эблы. Торговые пути Саргона продолжают служить нам, — сказала Энхедуанна как бы между делом; урок в форме светского замечания. — Ты разделишь со мной трапезу, прежде чем вернешься во дворец. Нам многое предстоит сделать.